Однако самую большую страсть Сен-Мар питал к мадемуазель де Шемро, той самой, что на глазах у нас была изгнана вместе с мадемуазель де Отфор; любовь маркиза даже послужила предлогом для этого изгнания.

Однажды, когда двор пребывал в Сен-Жермене, госпо­дин главный шталмейстер встречает Рювиньи, одного из своих друзей, и говорит ему:

— Поехали со мной.

Рювиньи высказывает соображение, что король впадет в гнев, узнав, что Сен-Мар находится в Париже; однако Сен-Мар говорит ему в ответ лишь одно:

— Ну как хочешь, мой дорогой; что же касается меня, то у меня сегодня свидание с Шемро, и мне нужно ехать к ней.

Рювиньи решает сопровождать друга.

Рядом с крепостным рвом находилось некое место, где Сен-Мара должен был ждать конюх с двумя лошадьми. Конюх и в самом деле там оказался, но один: он уснул, и обеих лошадей у него украли!

Сен-Мар в полном отчаянии.

И тогда они идут в предместье и начинают ходить от дома к дому, пытаясь раздобыть других лошадей, но вскоре замечают, что за ними кто-то все время идет сле­дом.

— Кто вы? Что вам нужно? — спрашивает Сен-Мар, повернувшись к этому человеку.

Незнакомец отвечает, что ему показалось, будто господа намереваются драться на дуэли, и он шел за ними следом, чтобы воспрепятствовать этому.

— Поверь мне, — говорит Рювиньи, обращаясь к Сен- Мару, — это шпион короля. Вернись в замок.

Сен-Мар покачал головой в знак отрицания: он всеми силами хотел отправиться в Париж, пусть даже пешком; однако Рювиньи урезонил друга и заставил его не только вернуться, но еще и пригласить к себе в спальню, чтобы поболтать с ними, несколько офицеров королевского гардероба, которые еще не легли спать. Важно было доказать королю, что Сен-Мар никуда не отлучался.

На следующий день, едва увидев главного шталмей­стера, король спрашивает его:

— А, так вы были в Париже, Сен-Мар?

Молодой человек отрицает это.

Король стоит на своем.

Тогда Сен-Мар призывает офицеров, которые состав­ляли ему компанию до двух часов ночи.

Король был вынужден поверить их свидетельству, и шпион остался с носом.

Следует сказать, что жизнь у фаворита короля Людо­вика XIII была весьма унылой, и понятно, что Сен-Мар противился ей настолько, насколько мог. Король избегал людей, а особенно Парижа: он стыдился нищеты народа. Когда ему случалось приезжать в столицу, на пути у него почти не слышались крики «Да здравствует король!». И потом, Людовик XIII ненавидел все то, что любил Сен- Мар, а Сен-Мар любил все то, что ненавидел Людо­вик XIII. У них было взаимопонимание только по одному вопросу: они оба всем нутром терпеть не могли карди­нала.

Между тем, построив в своем дворце театральный зал, его высокопреосвященство решил сыграть в нем пьесу «Мирам».

Скажем несколько слов о пьесе «Мирам», об Академии и о пяти авторах; все это косвенным образом имеет отно­шение к делам несчастного Сен-Мара.

Как мы уже говорили, в 1635 году кардинал основал Французскую академию, и потому признательные акаде­мики начали с того, что провозгласили кардинала богом и подвергли критике «Сида».

Кардинал питал бешеную злобу против «Сида», поскольку «Сид», созданный Корнелем, пользовался успехом, а пьесы пяти авторов проваливались. Этими пятью авторами были Буаробер, Кольте, Демаре, Л'Этуаль и Ротру. Каждый из них написал по одному акту, но сюжет, как всегда, был предложен его высокопреосвя­щенством.

Ришелье во всеуслышание говорил, что он любит и ценит одну лишь поэзию. Однажды, работая с Демаре, он спросил его:

— Как вы думаете, сударь, что доставляет мне наи­большее удовольствие?

— По всей вероятности, монсеньор, печься о благе Франции.

— Отнюдь, — сказал кардинал, — сочинять стихи.

Но в этом деле, как и во всех прочих делах, он не любил, когда его поправляли.

Как-то раз, по рассеянности, он сочинил стих из пят­надцати стоп; Л'Этуаль обратил на это его внимание, сказав:

— Сударь, этот стих никак не пройдет.

— И почему же, сударь? — поинтересовался карди­нал.

— Но в нем же пятнадцать стоп, монсеньор!

Кардинал пересчитал стопы и промолвил:

— Ба! Мы все равно его пропустим.

Он полагал, что со стихом дело обстоит так же, как и с указом.

Кстати, к литераторам кардинал относился обычно весьма учтиво. Как-то раз, когда, находясь в его присут­ствии, Гомбо упорно хотел остаться с непокрытой голо­вой, Ришелье ни за что не пожелал сидеть в шляпе: поло­жив ее на стол, он сказал:

— В таком случае, господин Гомбо, мы будем лишь стеснять друг друга.

Раз двадцать он заставлял Демаре не снимать шляпу в его присутствии и усаживал его в кресло, требуя, помимо прочего, чтобы тот, обращаясь к нему, именовал его про­сто сударь.

Занимаясь как делами политики, так и литературой, кардинал имел привычку диктовать свои мысли и чаще всего работал только по ночам; пробуждаясь, он прика­зывал будить своего секретаря. Этим секретарем был некий молодой человек по имени Шере, родом из Ножан- ле-Ротру; он нравился его высокопреосвященству, поскольку был неболтлив и прилежен; однако затворни­ческая жизнь, которую вел этот бедняга, недостаток ноч­ного сна и отсутствие возможности наверстать его днем делали жизнь молодого человека почти невыносимой. И вот случилось так, что по прошествии восьми или десяти лет, проведенных Шере на работе у кардинала, аресто­вали и заключили в Бастилию какого-то человека. Лаффема, имевший поручение допросить арестованного, обнаружил среди его бумаг четыре письма Шере, в одном из которых юноша писал:

«Я не могу прийти к Вам, как обещал, ибо мы живем здесь в невероятнейшей неволе и находимся в зависимо­сти от величайшего из всех когда-либо существовавших тиранов».

Ознакомившись с этими письмами, кардинал вызвал к себе Шере.

Тот явился.

— Шере, — спросил его кардинал, — что вы имели, когда поступили ко мне на службу?

— Ничего, монсеньор, — ответил Шере.

— А что вы имеете теперь?

— Монсеньор, — в полном удивлении произнес Шере, — простите меня, но мне надо немного поду­мать.

Кардинал подождал минут десять.

— Ну как, — спросил он, — вы подумали?

— Да, монсеньор.

— Ну тогда скажите, что вы имеете.

Шере привел свои подсчеты.

— Вы забываете, — сказал кардинал, — о такой статье, как пятьдесят тысяч ливров.

— Но я не получал такой суммы, монсеньор.

— Это не столь важно, вы ее получите ... А теперь, Шере, подведите итог.

Шере подвел итог, и оказалось, что этот малый, без гроша в кармане поступивший на службу к кардиналу, по прошествии восьми лет имел состояние в сто двадцать тысяч экю.

После этого кардинал сунул ему под нос его письма и промолвил:

— Ступайте вон! Вы негодяй, и никогда не показывай­тесь мне больше на глаза.

И он его выгнал.

Однако позднее г-жа д'Эгийон уговорила кардинала взять Шере обратно.

Как видим, в домашней обстановке кардинал порою бывал добр.

Вернемся, однако, к трагедии «Мирам», от которой нас отвлекла история Шере.

Как мы уже сказали, кардинал построил в своем дворце театральный зал. На его сооружение он израсходовал триста тысяч экю. Сегодня от этого зала ничего не оста­лось, кроме распространенного во французских театрах обыкновения именовать правую от зрителя часть сцены стороной двора, а левую — стороной сада; подобное именование связано с тем, что зал прелата- поэта располагался так, что правая его сторона была обращена в сторону дворцового двора, а левая — в сто­рону сада.

Чтобы торжественно открыть этот зал и одновременно отомстить королеве, Ришелье сочинил вместе с Демаре трагедию «Мирам». Героиня пьесы отвергает чувства царя Фригии и предпочитает ему Аримана, фаворита царя Колхиды. Не стоит добавлять, что под царем Фригии подразумевается Людовик XIII, а под фаворитом царя Колхиды — Бекингем.

Аббат Арно, присутствовавший на представлении этой знаменитой трагедии, рассказывает в своих «Мемуарах»: