Так исполнилось предсказание Нострадамуса, выра­женное в двух строках его «Центурий»:

В твердыни новой затворен Монморанси великий

И каре тяжкой предан вдалеке от глаз людских.

Несчастная вдова, получив прощальное письмо своего мужа и его срезанные волосы, удалилась в Мулен, в монастырь Визитации, настоятельницей которого она и умерла 5 июня 1666 года.

«Она так плакала, — говорит Таллеман де Рео, — что из сутулой, какой стала вследствие сильной простудной опухоли, вновь сделалась прямой, как прежде: опухоль ее излилась слезами».

Мере, посвятивший ей трагедию, назвал ее безутеш­нейшей принцессой.

Она возвела великолепную гробницу для своего мужа; эта гробница все еще существует в Мулене, а ее копия имеется в галерее Версаля.

XV

Тем временем король снова влюбился.

На этот раз — в мадемуазель де Отфор, ставшую впо­следствии маршальшей де Шомбер.

Мари де Отфор, дочь маркиза Шарля де Отфора, роди­лась в 1616 году.

В двенадцать лет она была зачислена во фрейлины Марии Медичи, и, поскольку ей была присуща необы­чайная набожность, при дворе ее называли не иначе как святая Отфор.

В 1630 году на нее обратил внимание Людовик XIII; поскольку в то время Мария Медичи уже находилась в изгнании или была близка к этому, не составило ника­кого труда перевести юную девушку со службы королеве- 495

матери на службу Анне Австрийской, а чтобы этот пере­ход выглядел пристойно, г-же де Ла Флотт, бабушке мадемуазель, дали должность камерфрау королевы; бла­годаря такой уловке мадемуазель де Отфор оказалась вынуждена повсюду следовать за королевским двором.

Ришелье никоим образом не вредил этому новому увлечению короля. Мы видели, насколько кардинал осте­регался мадемуазель де Лафайет; вот потому он и выдви­нул вперед мадемуазель де Отфор, как позднее продвигал Сен-Симона, а еще позднее — Сен-Мара: это был его способ действовать.

Тем не менее очень скоро он начинал раскаиваться в такого рода махинациях, и на этот раз все произошло, как обычно. Если бы святая Отфор прислушивалась лишь к собственным незамысловатым советам, она была бы ничуть не опасна, однако все кругом не были наде­лены ее безобидным характером.

Она завела дружбу с другой фрейлиной королевы, по имени Шемро; едва сдружившись, две юные девицы при­нялись интриговать, что было в те времена какой-то страстью.

Тотчас же Шемро и Отфор получили приказ покинуть двор и удалиться в разные монастыри.

Отфор избрала монастырь мадлонеток; выбор этот был необычен и указывал на ее великое смирение: дочери Марии Магдалины, или мадлонетки, обосновавшиеся в 1620 году на улице Фонтен, обычно принимали к себе лишь кающихся грешниц.

Мадемуазель де Отфор была крайне далека от того, чтобы оказаться в их числе, и потому аббат де Ла Вик- туар, явившись к ней с визитом, спросил ее:

— О мадемуазель, стало быть, вы удалились сюда для того, чтобы воздать должное королю?

Скажем несколько слов об этом аббате де Ла Виктуаре, одном из остроумцев того времени, несколько язвитель­ных замечаний которого по поводу маркизы де Сабле мы уже упоминали.

Аббат де Ла Виктуар, Клод Дюваль де Куповиль, про­исходил из почтенной семьи родом из Руана, принадле­жавшей к судейскому сословию.

Аббатство Ла Виктуар, настоятелем которого он был, находилось возле Санлиса. Однажды туда по пути заехала королева; при всей жадности аббата — а он был жаден, как муравей, — ему ничего не оставалось, как предло­жить ей угощение.

— Ах, господин аббат, — промолвила королева, огля­девшись по сторонам, — как же вы превосходно привели в порядок это аббатство!

— Сударыня, — ответил он, — если вы соблаговолите дать мне еще два или три старых монастыря, я обещаю вам привести их точно в такой же порядок.

Королева, хотя и не идя так далеко навстречу его жела­ниям, все же даровала ему еще одно аббатство, что под­няло его доходы до тридцати тысяч ливров в год, но не сделало его менее жадным, совсем напротив. Он созна­вал собственную скаредность, сам смеялся над ней и с помощью зубоскальства старался скрыть ее.

Он говорил г-ну Годо, епископу Вансскому — тому самому, кого называли карликом принцессы Жюли:

— Я так люблю вас, дорогой епископ, что если бы был способен пойти на расходы ради другого человека, то сделал бы это ради вас.

Какое-то время спустя г-н Годо сообщил аббату де Ла Виктуару, что из-за дороговизны сена продал своих лоша­дей.

— По правде говоря, — сказал аббат, — сейчас самое время нанести мне визит.

— А как, по-вашему, я нанесу этот визит, если у меня нет больше лошадей?

— В носилках, черт побери!

— А что прикажете делать с носильщиками? Мне нужно будет не менее четырех.

— Да я их обхитрю: я вышлю навстречу вам карету, и она будет ждать вас в одном льё от аббатства Ла Вик- туар.

Он сам рассказывал, что его повар потребовал расчета, заявив, что на такой службе забудет и то малое, что знал.

Короче говоря, остроты аббата де Ла Виктуара повто­ряли так же часто, как и остроты г-жи де Корнюэль.

Мадемуазель де Отфор чувствовала себя вполне спо­койно у мадлонеток, как вдруг министр, который испы­тывал беспокойство, решил преследовать ее и там: Рише­лье опасался, что ее, равно как и Шемро, призовут ко двору; в итоге они получили приказ покинуть Париж.

Позднее, когда бывшая фрейлина стала герцогиней де Шомбер, иезуит Лемуан посвятил ей стихи, где содер­жался намек на ее изгнание. Вот они; возможно, они несколько фривольны для стихов, сочиненных иезуитом, но тем лучше! Стихи эти восстановят репутацию ордена, который никогда не обвиняли в пристрастии к женскому полу.

Герцогине де Шомбер

   Ведь так и подобает герцогине:

Познав беду, не удивляться ныне,

Что, вашу красоту, увы, презрев

И Купидона беспощадный гнев,

Не видя вашей грации стыдливой,

Направит ветер злой свои порывы

На вас, красавица, и на цветы,

Поскольку враг он всякой красоты.

   Каким огнем бы роза ни пылала,

Гвоздика как бы ни благоухала,

Красуясь снова на груди Весны,

От ветра злого скрыться вы должны!

Ни Грации, ни милость Купидона

Не усмиряют ревность Аквилона.

   Но вы окажетесь его сильней,

Являя доброту души своей,

И чудом при дворе возникнет новый

Цветок — и нежный, и к борьбе готовый.

И будет он сильнее, чем метель,

Которая зимой качает ель.

   Но Аквилон, в чащобах злобно воя,

Всем нимфам Сены не дает покоя.

Они невольно выйдут из реки,

И будут плач и стоны их горьки.

Несправедливости — причина их печали,

Ведь ни за что подверглись вы опале ...

   Зато Луара Сене свой привет

Пришлет Зефиру теплому вослед.

Он вас возьмет в свои края благие,

Где счастье вы познаете впервые.^[71]

Но как раз то, что удалило мадемуазель де Отфор от двора, привело ее туда назад: Ришелье опасался маде­муазель де Лафайет, даже из-за решетки монастыря Визи­тации представлявшейся ему грозной соперницей. И потому он призвал мадемуазель де Отфор обратно, а так как она не хотела возвращаться без Шемро, то неразлуч­ные подруги вернулись ко двору вместе.

Любовь короля началась снова — самая настоящая платоническая любовь!

Однажды, когда Людовик XIII играл в волан с обеими подругами, волан попал за корсаж мадемуазель де Отфор.

Смеясь, она подошла к королю, предлагая ему снять волан с прелестной ракетки, на которую он опустился; однако Людовик XIII взял щипцы, как поступают в лаза­рете, опасаясь чумы, и кончиком этих щипцов ухватил волан.

Этому же самому месту представился еще один случай вызвать вспышку целомудрия у Людовика XIII.