— Правда, — добавил кардинал, — господин де Мон­моранси нуждается в бдительной охране.

Король счел, что все это будет слишком затрудни­тельно, и решил, что правосудие должно идти свои ходом.

Суд не мог быть долгим: обвиняемый во всем при­знался. Приведенный на допрос, герцог заявил о призна­нии вины, в которую он впал скорее по неблагоразумию, чем по злоумышлению, и за которую он много раз про­сил прощения у Бога и короля, равно как и просит его в настоящую минуту.

Судьи вынесли свое решение.

Этим решением герцог лишался всех своих чинов, зва­ний и должностей; он приговаривался к отсечению головы на эшафоте, установленном на площади Сален; его имения Монморанси и Данвиль навсегда утрачивали достоинство пэрства и вместе со всеми прочими поме­стьями осужденного присоединялись к королевским вла­дениям.

Герцог, впрочем, попросил об одной милости, которая была ему бесспорно дарована: он попросил обходиться с ним еще до вынесения приговора так, как если бы реше­ние суда было уже оглашено. В соответствии с этим уже на второй день после его прибытия в Тулузу ему был пре­доставлен исповедник.

Им стал отец Арну, бывший духовник короля, впав­ший в немилость за одиннадцать лет до этого; герцог сам остановил на нем свой выбор.

Помимо этого, герцог попросил дать ему в качестве чтения книгу «О подражании Иисусу Христу» и распоря­дился принести ему некоторые дорогие для него святыни; одновременно, словно желая порвать со всякой памятью о земной суете, он снял с себя нагрудную цепь и брас­леты.

Король всячески торопил вынесение приговора: он страшно скучал в Тулузе и спешил покинуть ее. Тем не менее, когда решение суда было оглашено, отец Арну стал умолять об отсрочке его исполнения на сутки; по его словам, эти сутки нужны были ему для того, чтобы окончательно отрешить несчастного герцога от всего земного. Однако это был всего лишь предлог, ибо герцог и так полностью смирился со своей участью, но вот все друзья осужденного, сговорившись, должны были вос­пользоваться этой отсрочкой и попытаться добиться для него помилования.

К несчастью, король укрылся от всех ходатайств, запретив всем родственникам осужденного въезжать в город, где он находился. Госпожа де Конде, сестра гер­цога, тщетно пыталась добраться до короля; получив везде грубый отказ, она удалилась в часовню и до самого вечера пробыла там в молитвах.

Герцог Ангулемский, обязанный г-ну де Монморанси своей свободой, написал письмо королю, взывая к его милосердию; дворянин герцога Орлеанского, достави­вший Людовику ХIII умоляющее письмо, написанное его господином, трижды бросался в ноги королю, рыдая и целуя полу его мантии; но все просьбы и слезы были напрасны.

Кардинал де Ла Валетт, а также герцог и герцогиня де Шеврёз, которым было безжалостно отказано в приеме, заставили герцога д'Эпернона умолять вместо них о помиловании; седоволосый и седобородый старец встал на колени перед Людовиком XIII, умоляя его простить герцогу де Монморанси преступление, в котором сам он, д'Эпернон, в свое время оказался виновен, и представляя свою нынешнюю верность примером того, какое дей­ствие может произвести прощение: однако король поту­пил глаза, брови его оставались нахмуренными, лицо мрачным, и он ничего не отвечал, словно был глухоне­мым.

Наконец он разжал свои мертвенно-бледные губы, стиснутые гневом, и произнес, обращаясь к герцогу:

— Уйдите, сударь!

Герцог удалился.

С этой минуты всем стало понятно, что взывать отныне следует не к королю, а к Богу и что спасти осужденного может лишь чудо.

Герцога де Монморанси привели в ратушу и, пока городские власти о чем-то еще совещались, он написал жене прощальное письмо, дав ей отчет о своих долгах, нечто вроде завещания в пользу своих слуг и дворян своей свиты, а затем попросил ее передать в дар три дра­гоценные картины, которыми он владел, трем различным легатариям.

Одна из этих картин предназначалась его сестре, прин­цессе де Конде; другая — иезуитской обители святого Игнатия, а третья — странное дело! — кардиналу Рише­лье.

Точно так же во времена Калигулы и Нерона те, кого заставляли вскрыть себе вены, непременно оставляли какую-нибудь ценную часть своего имущества в наслед­ство императору, принуждавшему их к смерти.

Покончив с этими заботами, герцог снял с себя свое обычное платье и надел одеяние из белого холста, кото­рое он заранее приготовил для своего последнего дня; потом он написал еще два письма: одно кардиналу де Ла Валетту, другое принцессе де Конде, а после этого сделал несколько новых распоряжений, касающихся его слуг.

Вслед за тем, как это было принято в подобных слу­чаях, к осужденному явились от имени короля и потре­бовали у него вернуть маршальский жезл и цепь ордена Святого Духа, что он тотчас и сделал, приготовившись спуститься на нижний этаж, чтобы выслушать там при­говор суда ... В это время лейтенант роты гвардейцев, командовавший охраной ратуши, был вызван к королю. Все решили, что его величество помиловал герцога, и радостный шепот докатился до самой площади.

Лейтенант, преисполнившись надежды, бегом по­мчался к королю и застал у него маршала де Шатийона, который в свой черед умолял его величество даровать помилование несчастному герцогу; король остался непо­колебим, однако, «вняв мольбам одного из своих слуг, про­сившего привести в исполнение смертную казнь герцога де Монморанси в каком-нибудь особом месте, как это некогда было позволено в подобном случае его досточтимейшим отцом, да отпустит ему грехи Господь», он, подобно Ген­риху IV, сделавшему в свое время нечто похожее для Бирона, дал согласие на то, чтобы герцогу отрубили голову во дворе Тулузской ратуши.

Офицер вернулся к осужденному, и, еще издали видя, что он возвращается мрачный и молчаливый, все поняли, что никакой надежды больше нет.

И в самом деле, единственная дарованная милость была та, о какой мы сказали.

Так что час казни настал.

Лейтенант застал осужденного беседующим с отцом Арну в окружении стражников.

Он приказал ему спуститься в часовню.

Монморанси, с распятием в руках, в грубом солдат­ском плаще, наброшенном поверх холщового балахона, направился прямо к алтарю, сотворил подле него молитву, а затем на коленях выслушал чтение своего приговора.

Тем временем офицер решил сделать последнюю попытку.

— Я иду с докладом к королю, — сказал он. — Ждите моего возвращения и никаких шагов до тех пор не пред­принимайте.

Его возвращения дождались: он принес палачу приказ приниматься за дело.

После этого герцог позволил связать ему руки, обна­жить шею и остричь волосы: по моде того времени, он носил длинные волосы, ниспадавшие на плечи.

Единственный наказ, сделанный им палачу во время этой последней процедуры, которую наша насмешливая эпоха назвала предсмертным туалетом, был таким:

— Друг мой, прошу тебя, позаботьтесь о том, чтобы моя голова не скатилась на землю.

Затем, по-прежнему беседуя с отцом Арну, он вышел из часовни и направился к эшафоту, установленному во дворе ратуши, ворота которой были закрыты; не останав­ливаясь, он твердым шагом поднялся по ступеням эша­фота, встал на колени и положил голову на плаху.

Над плахой, говорится в отчете о казни, была подве­шена своего рода секира, помещенная между двух досок и удерживаемая веревкой, но падавшая вниз, как только эту веревку отпускали.

Однако, поскольку герцог неудобно встал, или же потому, что в принятом им положении ему причинили боль его раны, он сказал палачу:

— Погоди!

Затем, встав иначе, он подал знак, что готов.

— Domine Jesu, — прошептал он, — а с с i р е spiritum meum! («Господи Иисусе, прими душу мою!»)

Веревку отпустили, и голова отделилась от тела.

Это был прообраз нашей современной гильотины.

Как только голова была отрублена — палач, честно исполнявший полученный им наказ, удержал ее за волосы, заботясь о том, чтобы она не скатилась на землю, — как только, повторяем, голова была отрублена, ворота открыли, солдаты вышли из ратуши и туда устре­мился народ.