— Сын, господа, сын!

Все это произошло в замке Сен-Жермен.

Через несколько минут новость стала известна в Париже благодаря вестовым, расставленным вдоль всей дороги, ведущей в Сен-Жермен.

Когда произошло это счастливое событие, кардинал находился в Сен-Кантене; он отправил королю поздра­вительное письмо и призвал его дать дофину имя Тео­дос, то есть Богоданный. Король не стал затевать ссоры из-за предложения, сделанного с явным умыслом, однако решил назвать дофина Людовиком.

С той же почтой Ришелье отправил поздравление королеве, но это его письмо было коротким и холодным. «Великая радость немногословна», — написал он.

Уже на другой день после того, как королева разреши­лась от бремени, Кампанелла был в Сен-Жермене. Он попросил отсрочить составление гороскопа до приезда кардинала.

Наконец, кардинал приехал.

Кампанелла, понимая, какую громадную ответствен­ность ему предстоит возложить на себя, хотел еще потя­нуть время; однако Ришелье дал ему понять, что он не просто так извлек его из миланской тюрьмы.

В итоге был назначен день и час составления горо­скопа.

Когда это время наступило, Кампанеллу подвели к колыбели дофина; он велел раздеть ребенка донага и внимательно осмотрел его, а затем, приказав снова одеть новорожденного, вернулся к себе, чтобы составить пред­сказание.

Спустя три часа, желая узнать судьбу, ожидавшую сына, королева послала за астрологом.

Кампанелла вернулся и заявил, что проделанного им осмотра королевского сына оказалось недостаточно; он снова велел раздеть ребенка и осмотрел его во второй раз.

Его стали торопить, и, наконец, он на латинском языке изложил следующее пророчество:

— Этот ребенок будет сластолюбив, как Генрих Чет­вертый ... Он будет чрезвычайно горд ... Он будет пра­вить долго и многотрудно ... Его кончина окажется несчастной и повлечет за собой великую смуту в религии и в королевстве.

На двенадцатый день после рождения дофина швед­ский посол Гроций писал графу Оксеншерне:

«Дофину уже трижды меняли кормилиц, ибо он не только иссушает у них грудь, но еще и терзает ее.

Да остерегутся соседи Франции столь преждевремен­ной алчности!»

Предсказание Кампанеллы сбылось.

Опасения Гроция оправдались ...

Ради того, чтобы до конца проследить влияние маде­муазель де Лафайет на судьбу Франции, мы в своем рас­сказе перескочили через трагические события, связанные с казнью герцога де Монморанси.

Мы видели, как герцог Анжуйский выпутался из дела Шале: вместо того, чтобы потерять что-либо при этом, он, напротив, приобрел титулы герцога Орлеанского, Монпансье и Шательро, графа Блуа, принца Домба и Ла-Рош-сюр-Йона и т.д., а кроме того, земельные владе­ния на миллион, подаренные ему королем, и четыреста тысяч ливров годового дохода, полученные им в качестве приданого жены.

Ему захотелось узнать, не сумеет ли он тем же самым способом получить еще столько же.

И вот одним прекрасным утром он проснулся, негодуя на то, каким притеснениям по приказу кардинала была подвергнута Мария Медичи, ставшая чуть ли не узницей, велел собрать все драгоценности жены, чтобы обратить их в деньги, подготовил все для того, чтобы покинуть дворец Бельгарда, где он жил, и, подъехав со свитой из пятнадцати дворян к воротам Пале-Рояля, постучал в них.

Кардинал, удивленный визитом принца, вышел навстречу ему прямо в переднюю.

— Сударь, — сказал ему герцог, — я пришел сказать вам, что не могу и не хочу оставаться более вашим дру­гом. Я покидаю Париж и удаляюсь в свои владения, где сумею защитить себя: знайте это, сударь!

И, оставив кардинала в полном изумлении от этой выходки, он сел в карету и действительно уехал в Орлеан.

Прибыв туда, Гастон отправил во все стороны своих доверенных лиц, чтобы набрать войско; эти доверенные лица вернулись с двумя десятками человек: ровно столько и нужно было для того, чтобы на Гревской площади сру­били двадцать голов.

В это же самое время пошел слух, что король намере­вается лично идти на Орлеан.

Гастону советовали либо заключить мир, что было нетрудно, ибо король предложил его сам, либо покинуть королевство.

Однако условия мира не были настолько блестящими, чтобы герцог Орлеанский принял их: он подумал, что, увеличив свою вину, сумеет добиться более выгодных условий, и принял решение покинуть Францию.

Он отправился в путь в сопровождении небольшого отряда, состоявшего из самых знатных вельмож; коман­довали этим небольшим отрядом граф де Море, побоч­ный сын Генриха IV, и Луи де Гуффье, граф де Роанн.

Пересекая страну, они кричали: «Да здравствует герцог Орлеанский! Да здравствует свобода народа!» Однако никакого восстания не последовало, и по двум причи­нам: во-первых, народ уже знал, что представляет собой герцог Орлеанский, а во-вторых, он еще не знал, что представляет собой свобода.

К тому же все города Бургундии закрыли перед мятеж­ным принцем свои ворота; один лишь Сёр впустил его, поскольку Сёр принадлежал герцогу де Бельгарду, а гер­цог де Бельгард не считал себя вправе запретить сыну короля вступить в свой город.

Там к нему присоединились герцог д'Эльбёф, а также граф и графиня дю Фаржи.

Однако Гастон сделал в Сёре лишь короткую остановку и удалился в Лотарингию.

Король шел, так сказать, по пятам своего брата: он вступил сразу после него в Сёр, поместил там гарнизон и 31 марта 1631 года обнародовал заявление, в котором все те, кто присоединился к герцогу Орлеанскому, а пре­жде всего граф де Море, герцог д’Эльбёф, герцог де Бельгард, герцог де Роанн, президент Ле Куаньё и г-н де Пюилоран, были объявлены виновными в государствен­ной измене.

Когда Гастон пересек границу и его намерение обосно­ваться за пределами перестало вызывать сомнение, ко­роль вернулся в Фонтенбло.

По прошествии всего лишь нескольких месяцев после того, как произошли все эти события, при дворе стало известно, что на исходе прекрасного летнего дня, 18 июля, в десять часов вечера, запряженная шестеркой лошадей карета выехала из Компьеня; что в этот же самый час некая дама, сопровождаемая дворянином, велела открыть дверь замка, выходившую на крепостной вал, и вышла на него, явно намереваясь подышать све­жим воздухом; что карета переправилась на пароме через Уазу, а дама вышла из замка и в него уже не вернулась.

Это означало, что королева-мать бежала, чтобы при­соединиться за пределами Франции к своему младшему сыну.

Одиннадцать лет спустя, в том самом году, когда умер Ришелье, и за год до того, как умрет Людовик XIII, она скончалась, пребывая в нищете и оставленная всеми, в Кёльне, в доме своего художника Рубенса.

Что же касается Гастона Орлеанского, обрекавшего других умирать в изгнании, то он был не настолько глуп, чтобы умирать так самому.

Предприятие, затеянное им, во многом утратило свою значимость. Изгнанный из владений герцога Лотаринг­ского, куда вторглись королевские войска, он вернулся во Францию, где его стал преследовать маршал де Ла Форс; присутствие там принца будоражило провинции, но к восстаниям не приводило. Лангр закрыл перед ним ворота, артиллерия Дижона открыла по нему огонь; он переправился через Луару возле Мулена, вступил в Бурбонне и дошел до Оверни, как вдруг все с удивлением, смешанным с горестью, узнали, что герцог Генрих де Монморанси примкнул к его партии и поднял на вос­стание в его пользу весь Лангедок.

Мы не напрасно сказали: «С удивлением, смешанным с горестью». И в самом деле, герцога де Монморанси все очень любили, и всем уже было понятно, чем рисковали безумцы, ставшие на сторону Гастона Орлеанского.

Поясним в нескольких словах, что представлял собой последний герцог де Монморанси, а главное, постара­емся показать его нашим читателям таким, каким он был в действительности, а не таким, каким его показывают историки.

Генрих II де Монморанси родился в Шантийи 30 апреля 1595 года; стало быть, ему было не более тридцати двух лет, когда он встал на сторону герцога Орлеанского. Хотя и страдая косоглазием, он обладал приятной внешно­стью, и, хотя его речь была невнятной, жесты его отли­чались таким изяществом, что, перестав вслушиваться в его слова, все лишь наблюдали за его жестикуляцией. Нередко, начав какое-нибудь приветствие или какой- нибудь рассказ, он останавливался на полпути. Впервые появившись у г-жи де Рамбуйе, он впал в такое замеша­тельство, что начатую им фразу пришлось заканчивать кардиналу де Ла Валетту, пришедшему ему на помощь; но в это же самое время герцог продолжал так ловко сопровождать жестами те слова, какие говорил кардинал, что в итоге именно ему достались похвалы за это при­ветствие, хотя произнесено оно было другим.