Поскольку он отличался чрезвычайной близорукостью, а кошелек у него был не слишком тугой, то испанцы говорили о нем:

— У господина посла дела с пистолями обстоят так же худо, как и с глазами.

Впрочем, судя по его портрету, составленному Таллеманом де Рео, маркиз де Рамбуйе был, по-видимому, превосходным дипломатом.

«Если он что-то вбивал себе в голову, — говорит хро­нист, — то лишь один Господь Бог мог выбить это оттуда; он был необычайно умен, но порицал правительство и пре­бывал в убеждении, что государство никогда не будет бла­гополучным, если оно не управляется. Он был одним из самых больших спорщиков, когда-либо существовавших на свете, и в этом отношении нашел себе пару в лице своего зятя Монтозье».

Господин де Рамбуйе умер в возрасте семидесяти пяти лет, поболев перед этим совсем недолго; г-на де Монто­зье и его жену письменно предупредили об опасности, в которой находится их отец; в ответ супруги заявили, что, хотя и им полагается завещательный дар, они при жизни матери совершенно ни на что из наследства не притя­зают.

Маркиз оставил свое имущественное состояние в крайне плачевном состоянии, но правильное управление доходами, предпринятое его вдовой, мало-помалу вос­становило положение; затем г-н де Монтозье и его жена, не опасаясь более никаких домашних споров, пересели­лись во дворец Рамбуйе, чего они ни за что на свете не сделали бы при жизни маркиза.

Перейдем теперь к маркизе.

Катрин де Вивонн, маркиза де Рамбуйе, была дочь Жана де Вивонна, маркиза де Пизани, и Джулии Савелли из старинного римского рода Савелли; она родилась в 1588 году, а в 1600 году вышла замуж за маркиза де Рам­буйе, принеся ему десять тысяч экю годового дохода в качестве приданого.

В то время, к которому мы подошли, ей, таким обра­зом, было сорок четыре года.

Ее мать, как мы уже говорили и как это куда лучше нас говорит ее имя, была знатной дамой; ее очень высоко ставили при королевском дворе, и Генрих IV послал ее вместе с герцогиней де Гиз встречать королеву-мать в Марсель. Она выдала свою дочь, которой было чуть больше одиннадцати лет, за видама Ле-Мана.

Госпожа де Рамбуйе всегда очень любила изящную словесность и в двадцатилетием возрасте собиралась изу­чать латынь только для того, чтобы читать Вергилия, но болезнь помешала ей. Она была искусна в любом деле и сама явилась архитектором нового дворца Рамбуйе; недо­вольная всеми чертежами, какие ей предлагались, она принялась размышлять о том, каким должно быть это здание.

Внезапно послышался ее крик: «Бумагу! Бумагу! Ско­рей! Я придумала то, над чем билась!» Это напоминало Архимеда с его эврикой.

Ей принесли бумагу, линейку, карандаш и циркуль, и в ту же ночь план дворца Рамбуйе был готов. Этому плану последовали со всей точностью. От нее-то знатоки своего дела и научились помещать лестницы по сторо­нам, чтобы иметь длинную анфиладу комнат; до нее умели лишь располагать гостиную справа, спальню слева, а между ними устраивать лестницу. Это опять-таки она научила делать потолки выше, а окна и двери высокими и широкими, помещая их одни против других. Вот почему королева-мать, начав строить Люксембургский дворец, приказала зодчим посетить дворец Рамбуйе и предста­вить их чертежи на суд маркизы. До нее комнаты окра­шивали лишь в красный цвет: г-же де Рамбуйе пришло в голову использовать для отделки своей комнаты голубой цвет; отсюда и происходит вошедшее в историю назва­ние знаменитой Голубой комнаты.

«Голубая комната, — говорит Соваль, автор "Древно­стей Парижа", — столь прославленная в сочинениях Вуа- тюра, была украшена ... мебелью голубого бархата, шитого золотом и серебром ... это было место, где Артениса при­нимала своих посетителей. Окна без подоконников прости­рались от пола до потолка, придавая комнате чрезвычайно веселый облик и позволяя беспрепятственно наслаждаться воздухом и радующим взор видом сада».^[66]

Дворец Рамбуйе являлся, так сказать, театральной сце­ной для всякого рода увеселений; он был местом встречи всех самых галантных придворных и самых утонченных остроумцев того времени. И потому эти собрания весьма тревожили кардинала; не имея возможности присутство­вать на них, он желал хотя бы знать, о чем там говорят. В итоге однажды он послал к г-же де Рамбуйе Буаробера, дабы пообещать ей свою дружбу, если она согласится уведомлять его о тех, кто будет дурно говорить о нем в ее доме.

Госпожа де Рамбуйе ограничилась ответом, что все слишком хорошо знают о том уважении и том почтении, какие она питает к его высокопреосвященству, чтобы дурно говорить о нем в ее доме. Ничего более вытянуть из нее Буаробер не смог.

В другой раз она высказалась еще яснее и определен­нее, поскольку кардинал не считал себя побежденным.

Когда г-н де Рамбуйе находился в Испании, кардинал послал к маркизе отца Жозефа.

Скажем пару слов об отце Жозефе, которого называли Серым Преосвященством, а затем вернемся к г-же де Рамбуйе.

Отца Жозефа, принадлежавшего к ордену капуцинов, звали Франсуа Леклер дю Трамбле; он родился в Париже 4 сентября 1577 года и был братом г-на дю Трамбле, которого при его поддержке назначили комендантом Бастилии. Будучи еще простым аббатом, он был отправ­лен своим начальством в Пуату и таким образом получил возможность обратить на себя внимание кардинала, сде­лавшего его вслед за тем своим доверенным лицом. Это был интриган с невероятно пламенным воображением; часть своей жизни он посвятил проповеди священной войны: вначале он затевал крестовый поход против турецкого султана; ежедневно вместе с герцогом Мантуанским, г-ном де Бревом и г-жой де Роган он завоевывал владения турецкого султана и захватывал Константино­поль. После султана настала очередь австрийского импе­ратора: преподобный аббат похвалялся тем, что был рож­ден, дабы сокрушить Империю, и ощущал себя способным на все и подготовленным к ремеслу воина так же, как и к ремеслу капуцина.

Однажды, захватывая на карте Вену, он указательным пальцем показал шотландскому полковнику Хейлбрану дорогу, по которой рассчитывал следовать.

— Мы преодолеем эту реку, — заявил он, — вот здесь ...

— Ах, сударь, — произнес в ответ полковник, — так легко преодолевая водные потоки и реки, вы принимаете свой палец за мост?

Отец Жозеф снимал с кардинала-герцога многие заботы, исполняя его поручения, а также тайные и про­чие миссии; вначале он исполнял их, разъезжая верхом на лошади, но однажды встретил на своем пути отца Анжа Сабини, монаха того же ордена, сидевшего на нехолощенном жеребце, тогда как он, отец Жозеф, вос­седал на кобыле, вследствие чего сложилась группа, в которой капюшоны обоих монахов играли такую неле­пую роль, что в итоге кардинал решил предоставить сво­ему доверенному лицу карету.

Одному придворному достало любопытства посетить монастырь, в котором пребывал отец Жозеф перед тем как отправиться в Париж. Поскольку благосклонность кардинала, которой пользовался их бывший собрат, слу­жила для монахов источником благополучия и прибылей, в монастыре царил своего рода культ Серого Преосвя­щенства.

— Ax! — воскликнул отец-настоятель, молитвенно сло­жив ладони. — Не сообщите ли вы нам каких-нибудь новостей о добром отце Жозефе?

— Он прекрасно себя чувствует, — ответил посети­тель, — и избавлен от всякого рода трудностей ...

— Бедняга! — воскликнул настоятель.

— В поездках он пользуется превосходными дорож­ными носилками ...

— Бедняга!

— Когда на столе у господина кардинала появляется что-нибудь особенно вкусное, это блюдо тотчас посы­лают ему ...

— Бедняга!

— И, наконец, он пользуется большим влиянием при дворе, и самые гордые вельможи поддерживают тесное знакомство с ним ...

— Бедняга!

И чем больше посетитель расписывал прекрасное положение отца Жозефа, тем жалостливее отец- настоятель восклицал: «Бедняга!»