На этот раз он берет с собой и царицу. Петр объезжает с той, которую он зовет своим добрым гением, Германию и Голландию. Он хочет показать ей и Францию, но формальности придворного этикета препятствуют такой поездке: Екатерина гласно не признана, и двор Людовика XV не считает ее венценосной особой.

Широко известны все подробности пребывания Петра I во Франции: его свидание с маленьким королем Людовиком XV и г-жой де Ментенон, его посещение гробницы Ришелье и его возглас, который стал величайшей из всех надгробных речей, произнесенных над могилой какого-либо министра: «Великий человек! Я отдал бы половину моего государства, чтобы научиться у тебя управлять другой его половиной!»

Всегда верный самому себе, он отказался от дворца, который ему приготовили, отверг почести, которые ему хотели оказать, отказался от роскоши, которой его хотели окружить. Он нашел прибежище в небольшом доме, заявив: «Я солдат. Мне достаточно куска хлеба и кружки пива. Маленькие комнаты я предпочитаю большим покоям. У меня нет желания участвовать в торжественных выходах и утомлять стольких людей».

Затем, как пророк великого бедствия, которое свершится через шестьдесят лет, он покидает Версаль, говоря: «Я оплакиваю Францию и ее маленького короля, ибо мне видно, что недалеко то время, когда из-за роскоши и излишеств он потеряет свое королевство».

Проезжая по Франции, которую он покидал после сделанного им мрачного пророчества, царь останавливается каждый раз, когда находит это нужным. Его внимание привлекает то пахарь, который идет за своим плугом и которого он расспрашивает о земледелии, одновременно зарисовывая его орудия; то сельский священник, который объясняет ему, как он живет с небольшого поля, находящегося в его владении, и как возделывает его собственными руками, подобно библейскому виноградарю.

— Напомните мне в России об этом славном человеке, — говорит царь тем, кто его окружает, — его труд приносит ему и сидр, и вино, а сверх того и доход. Этим примером я попытаюсь воодушевить наших попов и, научив их обрабатывать землю, возможно, вытащу их из нужды и праздности.

Внезапно весть, не менее ужасная, чем та, что прервала первое путешествие Петра, настигает его во второй поездке. Тогда всему виной были стрельцы и царевна Софья, замышлявшая против него заговор, а теперь — его сын, царевич Алексей, и жена, Евдокия Федоровна Лопухина.

Мы говорили уже о разрыве отношений царя с первой женой и о заключении ее под стражу, не называя причин, которые привели к этому разводу и к этому заточению. Исправим же допущенный промах.

Царица была красива и судьбой своей была обязана этой красоте. Роковая красота, смертельная судьба!

В России был обычай: когда царь вступал в пору возмужания, в большую залу Кремля свозили самых красивых девушек царства; самые знатные русские вельможи считали за честь, если их дочери принимали участие в этом брачном состязании.

Такая же церемония, как для его предшественников, была устроена и для Петра. Он прошел через ряды московских девушек и остановился перед дивной красавицей.

Это была Евдокия Федоровна Лопухина.

Она родила ему двух сыновей — Александра, умершего в младенчестве, и Алексея.

Вот он-то и восстал против отца.

Согласие между супругами было недолгим. Царица оказалась склочной, властной и ревнивой. Царь был подозрителен, непостоянен и по нраву сластолюбив. Он встретил девушку по имени Ална Моне, родившуюся в

Москве, в немецкой семье; она была дочь немца-пивовара. Царь увидел ее и тотчас полюбил и возжелал.

Если бы эта женщина любила Петра или была честолюбива, она, а не Екатерина, стала бы императрицей.

Хотя и уступив царю, Анна Моне сделала это с крайней холодностью; она питала к нему какую-то странную неприязнь, даже не давая себе труда скрывать ее.

Однако царица была оскорблена неверностью мужа — первой, которую он не таил от нее, и однажды ночью отказала ему в супружеском ложе.

Петр посоветовался с самыми известными богословами государства, желая узнать у них, существует ли какой-нибудь способ объявить его брак недействительным.

Они отвечали отрицательно.

— Тем хуже для нее! — сказал царь и сослал жену в монастырь, где она была принуждена им постричься в монахини.

Мы уже знаем историю его любви к Екатерине и восшествия ее на престол.

В это время царица Евдокия была не так плотно укутана монастырским покрывалом, чтобы никто не мог ее увидеть, и не так крепко заперта в келье, чтобы никто не мог к ней проникнуть.

Некий ростовский дворянин по фамилии Глебов увидел ее, влюбился в нее и при помощи своего брата, который, будучи архиепископом, имел право посещать монастырь, проник к той, что была отвергнута царем Петром.

Вскоре любовная интрига приобрела характер интриги политической.

Речь пошла о том, чтобы свергнуть Петра и убить его, а вместо него посадить на трон царевича Алексея.

Заговор оказался раскрытым.

Царицу, наказанную розгами, заточили в Шлиссельбург.

Глебова посадили на кол посреди эшафота, на четырех углах которого выставили тела еще четырех колесованных и обезглавленных преступников — архиепископа, потворствовавшего любовной связи Евдокии, Авраама Лопухина, ее брата, и еще двух бояр.

— Если огонь наталкивается на солому, — сказал царь, — он ее пожирает, но, если огонь наталкивается на железо, он гаснет.

Вечером, узнав, что Глебов после двенадцати часов этой ужасной казни еще жив, царь садится в дрожки и едет прямо к эшафоту.

Там Петр выходит из экипажа, идет к страдальцу, у которого даже под пытками не могли вырвать ни одного признания, и призывает его, прежде чем тот предстанет перед Господом, сказать правду.

— Подойди ближе, — отозвался Глебов, — и я скажу, но тебе одному.

Петр подошел ближе, и Глебов плюнул ему в лицо, воскликнув:

— Безумец! Неужели ты думаешь, что, не сказав ничего, когда ты обещал мне жизнь в обмен на мои признания, я буду настолько простодушен, что заговорю теперь, когда даже твое всемогущество не может спасти меня?!

И царь, побежденный, удалился, унося в сердце ярость.

Но оставался еще его сын, Алексей, вечный заговорщик, сообщник матери, сын, которого Петр давно уже не считал наследником, ибо с берегов Прута, решив не попадать в руки врага, он писал в Сенат: «После меня передайте престол самому достойному».

Петр заставил сына предстать перед судом, и тот 6 июля 1718 года приговорил царевича к смерти.

Седьмого июля чернь восстала, слышались крики в поддержку Алексея, перед царем предстала депутация, пришедшая смиренно просить его помиловать сына.

— Хорошо, — сказал Петр, — да будет так, я прощаю его. Пусть идут к пленнику и объявят ему эту добрую весть.

Депутация поспешно удалилась, а царь тем временем вызвал своего лекаря и сказал ему:

— Доктор, вам известно, насколько царевич нервен. Милость, которой он не ждет, может произвести на него роковое действие. Пойдите в тюрьму и сделайте ему обильное кровопускание.

А затем, когда врач уже готовился закрыть за собой дверь, Петр добавил голосом, проникнутым ненавистью к несчастному, которого материнские советы вовлекли в нечестивую и кощунственную борьбу:

— В четырех конечностях.

Два часа спустя царевич был мертв!

Так, сын ли, чужой ли, должен был пасть всякий, кто осмеливался сопротивляться этому человеку, наделенному нечеловеческим ростом и сверхчеловеческими страстями. Природа ваяет гигантов, вырубая их из цельного куска и в крупном масштабе; она пренебрегает деталями: детали — удел людей незначительных, которых она предназначает для меньших усилий и порождает во времена покоя, в дни мира.

И разве можно требовать общепринятого правосудия от этого человека, которого ужас и яд сделали эпилептиком, которого четырежды внезапно будили звуки мятежа, который, нагим вскочив с постели, трижды боролся с ночными убийцами и трижды одерживал над ними победу? Разве можно требовать ангельского терпения от венценосного плотника, который ударами топора создал огромную державу, который принес в жертву этой державе свой пот, свою кровь, свое счастье, свою жизнь, а после этого видит, как сын коварно подкрадывается к его творению, держа в руке факел?