На следующий день рыбак, забрасывая в озеро невод, вытащил утопленницу, еще сжимавшую в объятиях свое дитя. Поскольку, как свидетельствовали мои слуги, графиня сама покусилась на свою жизнь, капеллан замка отказался хоронить ее в освященной земле, и ее тело перенесли в то самое место, где она воткнула свою кленовую палку; вскоре эта палка, которая еще оставалась зеленой, пустила корни и следующей весной дала цветы и плоды.

Меня же неотступно, неустанно, днем и ночью мучило раскаяние, я проводила все время в молитвах, преклонив колена в часовне, или блуждала по замку. Постепенно здоровье мое слабело, и я стала осознавать, что меня поразила какая-то смертельная болезнь. Вскоре мною овладела непреодолимая слабость, и я уже не могла подняться с постели. Ко мне вызывали лучших немецких врачей, но все они качали головами, глядя на меня, и говорили:

— Мы тут ничем не можем помочь, ибо на ней лежит десница Божья.

Они были правы, ибо я была обречена. И в третью годовщину со дня гибели бедной графини я тоже умерла. Согласно моему распоряжению, меня обрядили в мое неизменное черное платье, чтобы даже после смерти я носила траур по жертве совершенного мной преступления; и так как, при всей тяжести совершенного мною греха, люди видели, что умерла я как святая, меня опустили в семейный склеп в часовне и положили сверху надгробный камень.

В первую же ночь после похорон мне почудилось, что сквозь свой могильный сон я слышу бой часов в часовне. Я стала считать удары и услышала, что их пробило двенадцать.

Когда же раздался последний удар, мне показалось, что кто-то сказал мне прямо в ухо:

"Встань, женщина".

Я узнала глас Божий и воскликнула:

"Господи, Господи! Значит, я не умерла и напрасно думала, что заснула вечным сном, милосердно дарованным мне тобою? Неужели ты вернешь меня к жизни?"

"Нет, — ответил тот же голос, — ничего не бойся, жизнь дается только один раз; ты в самом деле мертва, но, прежде чем взывать к моему милосердию, тебе следует пройти через мой суд".

"Господи, великий Боже! — вскричала я, вся дрожа. — Как ты распорядишься мною?"

"Ты будешь скитаться по свету, бедная неприкаянная душа, — ответил голос, — до тех пор, пока клен, затеняющий могилу графини, не вырастет настолько, чтобы из него можно было сделать доски для колыбели ребенка, которому суждено стать твоим избавителем. Встань же из могилы и исполни свой приговор".

И тогда одним движением руки я отодвинула свой надгробный камень и вышла из могилы — холодная, бледная и бездыханная; до первых петухов я бродила вокруг замка, а затем, по своей собственной воле, но словно подталкиваемая чьей-то неумолимой рукой вернулась в эту башню, дверь которой сама собой распахнулась передо мной, и легла в свою могилу, крышка которой сама захлопнулась надо мной. Во вторую ночь повторилось то же, что и в первую, а потом так происходило все ночи подряд.

Так продолжалось почти три столетия. Я видела, как год за годом постепенно разрушается замок, а на клене появляются все новые ветви. Наконец, от замка и его четырех башен уцелела лишь эта, а дерево вытянулось вверх и раздалось вширь, и я почувствовала, что близится час моего избавления.

Однажды твой отец пришел к дереву, держа в руке топор. И клен, который до того выдерживал прикосновения самой острой стали, после моих заклинаний поддался его ударам; по моей просьбе твой отец сделал из этого дерева колыбель, куда тебя положили сразу после твоего рождения. Господь сдержал свое слово; да будет же благословенно твое имя, Боже, ибо ты всемогущ и милосерден.

Юноша перекрестился.

— А теперь, — спросил он, — мне нужно еще что-нибудь сделать?

— О, да, — ответила Дама в черном, — конечно, юноша, тебе нужно завершить начатое.

— Приказывайте, сударыня, — сказал молодой человек, — и я все исполню.

— Раскопай землю у подножия клена, и ты найдешь там останки графини фон Виндек и ее сына; захорони их в освященной земле, и, когда они будут захоронены, подними камень, лежащий на моей могиле, вложи мне в руки веточку самшита, освященную на Пасху, и смело замуровывай крышку, ибо теперь я восстану из могилы лишь в день Страшного Суда.

— Но как я узнаю вашу могилу?

— Она третья справа от входа; впрочем, — добавила Дама в черном, протягивая к юноше руку, которая была бы совершенной по красоте, если бы не ее мертвенная бледность, — взгляни на это кольцо: оно будет у меня на пальце.

Юноша взглянул на кольцо и увидел рубин такой чистой воды, что он освещал не только руку дамы, но и ее прекрасное и грустное лицо, у которого, как и у ее руки, не было иных недостатков, кроме чрезмерной бледности.

— Я сделаю так, как вы пожелаете, — сказал юноша, прикрывая рукой глаза, чтобы защитить их от блеска, исходящего от карбункула, — и сделаю это завтра утром.

— Да будет так! — ответила Дама в черном.

И она исчезла, словно сквозь землю провалилась.

Юноша почувствовал, что происходит нечто странное: он отнял руку от глаз, огляделся и увидел, что стоит один среди развалин, возле двери, ведущей в восточную башню замка, сжимая в руке кленовую ветку; дверь в башню была закрыта.

Юноша вернулся домой и все рассказал родителям, которые усмотрели во всем этом десницу Божью; на следующий день приходской священник Ахерна, которого предупредили заранее, отправился на указанное юношей место, распевая "Magnificat"^[46], в то время как двое могильщиков копали землю возле клена. На глубине пяти или шести футов, как и говорила Дама в черном, были обнаружены два скелета, причем руки матери все еще прижимали к груди скелет ребенка.

В тот же день графиню и ее сына похоронили в освященной земле.

Затем, выйдя из церкви, молодой человек взял висящую под распятием веточку самшита, освященную на Пасху, и, позвав двух своих друзей, один из которых был каменщиком, а другой замочным мастером, повел их к восточной башне замка. Увидев, куда он их ведет, его спутники заколебались, но юноша с величайшей уверенностью заявил им, что, повинуясь ему, они повинуются самому Господу, и потому каменщик и замочный мастер оставили свои колебания и последовали за ним.

Подойдя к двери башни, юноша обнаружил, что забыл взять с собой кленовую ветку, которой он касался ее накануне, но ему пришло в голову, что освященная веточка самшита, без сомнения, будет иметь ту же силу, и он не ошибся. Едва он коснулся тяжелой двери концом сухой ветки, та повернулась на петельных крюках, словно ее толкнула рука великана, и перед друзьями открылась лестница.

Юноша направился прямо к третьей могиле и попросил своих спутников помочь ему поднять крышку; они снова стали колебаться, но молодой человек уверил товарищей, что предстоящее им дело будет вовсе не осквернением могилы, а лишь проявлением набожности, и тогда общими усилиями они открыли могилу.

В ней лежал лишенный плоти скелет, и сначала юноша никак не мог признать в нем прекрасную даму, с которой он говорил накануне и которой, как уже говорилось, можно было поставить в упрек лишь ее чрезмерную бледность. Но на пальце скелета сверкал карбункул такой красоты, что второго такого нельзя было бы отыскать во всем мире; и тогда юноша вложил в руку скелета освященную ветвь и, закрыв могильную плиту, попросил своих друзей замуровать ее как можно надежнее. Спутники выполнили его просьбу.

Именно в этой могиле, которую еще сегодня показывают путешественникам, достаточно смелым для того, чтобы отважиться войти под грозящие обрушиться своды подземной часовни, в ожидании Страшного Суда покоится Дама в черном.

И хотя, как мы уже говорили, не осталось никаких следов от дерева, которое дало название этим развалинам, расположенным на выезде из Ахерна, по левую сторону от дороги, их до сих пор называют Кленовыми руинами.

От этого места до самого Келя на дороге нет ничего достаточно любопытного, что заставило бы сделать остановку. Кель же отличается тем, что, не уступая по возрасту Страсбургу, он всегда остается новым; происходит так потому, что каждые четверть века его сжигают и стирают с лица земли, а потом на том же месте отстраивают заново, чтобы снова сжечь и стереть с лица земли; и так будет длиться до тех пор, пока существуют такие вечно враждующие между собой страны, как Франция и Германия; поэтому Кель постоянно находится в состоянии боевой готовности, и, хотя это прусский город, он испытывает искренне восхищение перед королем Луи Филиппом, этим столпом европейского согласия.