Епископ, живший в городе Лорх, прослышал об этих страшных происшествиях, повторявшихся столь часто, что они казались проявлением злого рока, и, когда облаченные в траур дочери, жены и матери тех, кто погиб по вине прекрасной Лоры, явились, обвиняя ее в колдовстве, он приказал, чтобы она предстала перед ним.

Прекрасная Лора дала обещание явиться, но, когда день, в который ей следовало прийти, настал, она забыла об этом, и епископ послал двух стражников, чтобы те привели ее силой. Они отыскали ее сидящей, как обычно, на скале: она напевала старинную балладу, как это делают кормилицы, баюкающие детей, но при виде посланцев встала и без всякого сопротивления последовала за ними.

Вскоре Лора предстала перед епископом, который намеревался сурово допросить ее; но, едва увидев девушку, епископ, не в силах устоять перед ее неодолимыми чарами, встретился с ней взглядом, а затем произнес голосом, выдававшим сострадание, которое он к ней испытывал:

— Правду ли говорят, прекрасная Лора, что ты колдунья?

— Увы, монсеньор! — ответила бедная девушка. — Будь я колдуньей, у меня достало бы чар удержать моего любимого, и мой любимый не покинул бы меня, а я не проводила бы дни и ночи на скале, ожидая его возвращения и напевая балладу, которую он любил.

Сказав это, прекрасная Лора запела балладу, и епископ понял, что девушка безумна.

И тогда, не помышляя уже о том, чтобы наказать ее, он проникся к ней жалостью и, опасаясь, при виде ее помешательства, что, погубив тело, она может погубить и душу, приказал отвести ее в монастырь Мариенберг и грамотой препоручил ее настоятельнице монастыря, приходившейся ему родственницей.

Прекрасная Лора удалились верхом на самом спокойном, какого только удалось отыскать, иноходце, ибо епископ опасался, как бы по дороге с ней не случилось несчастья, и сам провожал ее взглядом, пока она и сопровождавшая ее охрана не исчезли из виду за замком Ноттинген; и все шло спокойно, но вот показались скалы, на которых она обычно сидела в ожидании своего любимого.

И тогда она попросила, чтобы ей позволили подняться на вершину скалы и в последний раз бросить взгляд на Рейн и посмотреть, не возвращается ли тот, кого она так долго ждала; а поскольку епископ распорядился, чтобы ей ни в чем не перечили, стражники помогли ей спешиться, и двое из них пошли в нескольких шагах позади нее, на тот случай, если она вздумает скрыться.

Но, едва коснувшись ногой земли, она бросилась бежать, причем так легко, что казалась ласточкой, летящей низко-низко над землей, и так проворно перепрыгивала с одного утеса на другой, какими бы высокими и обрывистыми они ни были, что можно было подумать, будто это бесплотный призрак, а не человеческое существо, еще живущее среди людей.

И вот она оказалась на вершине утеса, в том самом месте, где он нависал над рекой; она подошла к его краю, подняла оставленную там ею накануне арфу, и грустным голосом, лишавшим разума тех, кто слушал ее, принялась петь свою неизменную печальную балладу. Но на этот раз, закончив пение, она прижала арфу к груди, устремила взор к небу и, бросившись вниз, с развевающимися на ветру волосами стала медленно падать, но не так, как падает в пропасть человеческое тело, а как взлетает голубка; в тот же миг сопровождавшие ее стражники громко закричали, однако прекрасная Лора уже исчезла в волнах.

Охранники вернулись к епископу и рассказали ему о случившемся; и тогда епископ, покачав головой, увенчанной митрой, приказал отслужить мессу за упокой души несчастной безумицы, хотя сам он мало надеялся на действенность этой мессы, ибо знал, что самоубийство — это преступление, которое Бог почти никогда не прощает.

И правда, несколько дней спустя ему сообщили, что люди снова видели прекрасную Лору на вершине ее утеса и от ее нежной красоты и нежного пения снова погибли лодочники; ну а поскольку у него не было никаких сомнений в том, что она бросилась в реку, он подумал, что на этот раз речь действительно идет о каком-то колдовстве, и велел позвать к нему ученейшего звездочета, сведующего в магии.

Изучив расположение светил, звездочет заявил епископу, что прекрасная Лора в самом деле умерла, но, поскольку она умерла в смертном грехе, ей суждено возвращаться туда, где она находилась при жизни, и что она будет возвращаться туда до тех пор, пока ей не встретится юный рыцарь, который заставит ее забыть о ее первой любви.

Епископ был слишком благочестив, чтобы противиться предначертаниям небес; однако он велел объявить во всеуслышание, чтобы все остерегались феи Лоры, ибо в наказание за свои грехи несчастная безумица превращена в злую колдунью; и никто ни на миг в этом не усомнился, ибо нежные песни, какие она пела прежде, звучали теперь в ее устах как злая насмешка, и если какой-нибудь лодочник разбивался о камни у подножия ее скалы, то в ответ на его предсмертные крики слышались раскаты ее хохота: так по ночам в лесу ухают совы в ответ на крики заблудившихся путников.

Так продолжалось более века; епископ умер. Поколение, знававшее бедную Лору, постепенно ушло, передав рассказ о ней следующему поколению, а затем сменились четыре других поколения, передавая из уст в уста историю о том, как появилась здесь эта злая колдунья, которую можно увидеть сидящей, словно призрак, на ее скале и раскаты хохота которой можно услышать всякий раз, когда какая-нибудь сбившаяся с пути лодка переворачивается кверху дном в ночном мраке.

Прошло еще более ста лет; и вот однажды вечером, в те времена, когда в Германии правил император Максимилиан, а недоброй памяти Родриго Лансоль Борджа был папой в Риме, какой-то молодой охотник, заблудившийся в долине Лигренкопф, внезапно добрался до выхода из нее и оказался на берегу Рейна.

То был один из тех теплых летних вечеров, когда прохлада прозрачных вод влечет к себе; поэтому утомленный долгим путем молодой охотник спешился, чтобы искупаться. Но, прежде чем войти в реку, он, желая указать своей свите, где его следует искать, протрубил в рог; и тотчас же сыгранная им мелодия повторилась так отчетливо, что рыцарь решил, будто ему отвечает какой-то оруженосец; он подал тогда второй сигнал, который был снова повторен с такой точностью, что молодого человека стали одолевать сомнения; наконец, после третьей попытки он покачал головой, говоря себе:

"Должно быть, это эхо!"

И, положив рог на землю, он разделся и бросился в воду.

Вальтер, так звали молодого купальщика, был сыном пфальцграфа; ему едва минуло восемнадцать лет, но он уже слыл не только самым красивым, но и самым храбрым и самым ловким из молодых сеньоров, живущих на рейнских берегах от Майнца до Нимвегена.

И потому при виде этого прекрасного юноши, над которым она стала насмехаться, вторя звуку его рога, и который, если так можно выразиться, отдался ее власти, фея Лора внезапно ощутила в своем сердце чувство, угасшее в нем, как ей казалось, навсегда; но, обманывая себя самое, она приписала свое беспокойство жалости. Фея Лора заблуждалась: это была любовь.

Что же касается молодого человека, то он заметил ее сидящей на скале и поплыл к ней; фея Лора, с радостью следя за его приближением, принялась напевать старинную балладу, которую уже забыли все вокруг, кроме нее одной; услышав ее голос, Вальтер удвоил усилия, чтобы добраться до подножия скалы. Но фея подумала вдруг, что ее и прекрасного юношу разделяет бездна, поглотившая стольких несчастных; поэтому она прервала пение и скрылась, так что все вокруг погрузилось в мрак и безмолвие.

И тогда Вальтер понял, что ему довелось стать жертвой наваждения, и, ощущая, что помимо воли его влечет какая-то сила, вспомнил о бездне; к счастью, это произошло вовремя, и, благодаря своей силе и ловкости, юноша сумел доплыть до берега; едва выйдя из воды, он увидел своего старого оруженосца Блюма. Тот услышал, как трижды прозвучал рог, и прибежал на зов.

Вскоре Вальтер и старый оруженосец присоединились к свите, после чего все охотники двинулись по направлению к замку. Каждый из них весело рассказывал по пути о совершенных им за день подвигах, и только Вальтер ехал, в задумчивости склонив голову на грудь: он думал о дивном видении, которое показалось лишь на миг, но оставило в его душе столь неизгладимое впечатление.