Таково было положение дел, когда 31 августа союзники навели мост через Мёзу, после чего генерал Калькройт переправился по нему с бригадой Фитингхофа, двумя батальонами и пятнадцатью эскадронами и, благодаря занятой им позиции, полностью окружил крепость. В тот же день в десять утра прусский король предъявил городу ультиматум с требованием сдаться; ответ Борепера, как и следовало ожидать, был отрицательным.
Едва стало известно о его отказе, по улицам прошел глухой ропот, ибо город был настроен роялистски и теперь к этим настроениям примешивались сильные опасения, что осада, разрушив часть города, может разорить тех, кому будет нанесен урон. Граждане, которым следовало бы смотреть на все с точки зрения отечества, пересчитали защитников города, которых было три с половиной тысячи, а затем, переведя взгляд на армию, сжимавшую его в кольцо, увидели, что она превосходит их числом в двенадцать раз. И, в то время как республиканцы были готовы пролить свою кровь до последней капли, роялисты колебались, опасаясь поставить под угрозу часть своего состояния.
Тем не менее энергичные меры, принятые Борепером, на какое-то время приглушили поднявшийся ропот. Но как только неприятелю стало известно об ответе коменданта Вердена, он тотчас же установил три батареи: одну на высотах Сен-Мишель, другую — в лагере князя Гоген-лоэ, а третью — в лагере генерала Калькройта. Не переставая глухо роптать, но и не осмеливаясь выступить открыто, горожане следили с крыш своих домов за этими устрашающими приготовлениями. В шесть вечера одна из батарей начала извергать пламя, две остальные, как по сигналу, стали вторить ей, и первые же снаряды, скрестившись в небе над городом и словно накрыв его сетью из железа, огня и дыма, возвестили, что настал час выбора между верностью и предательством.
Бомбардирование продолжалось всю ночь. Всю ночь горожане сидели взаперти в своих домах, но с восходом солнца они вышли из домов и, невзирая на опасность, которая им там угрожала, собрались на площади. В гущу толпы попал и разорвался снаряд; несколько горожан было ранено.
Это послужило сигналом к мятежу. С шумом все бросились искать Борепера и угрожали открыть городские ворота, не дожидаясь капитуляции, и сдать крепость врагу, если ее защитники не уступят. Борепер был вынужден созвать совет, ибо в те времена в обязанности гражданского и военного советов входила оценка состояния обороны крепости, и ее комендант обязан был подчиняться такому совету, а в противном случае он сам подлежал суду военного трибунала.
Борепер назначил заседание совета на шесть вечера и отправился туда с офицерами, которым он доверял. Но большинство голосов было за горожанами, и поскольку бомбардирование продолжалось весь день и принесло новые бедствия, те единодушно решили, что город нужно сдать. Борепер описал им все средства обороны, какие были в его распоряжении, и поклялся собственной головой, что город не будет взят штурмом; но его уговоры и мольбы были напрасны: горожане стояли на своем. Тогда Борепер поднялся, окинул презрительным взглядом собравшихся, а затем взял один из пистолетов, лежащих перед ним на столе.
— Все вы трусы и предатели, — заявил он, — и я не буду участвовать в подобном бесчестье.
И с этими словами он пустил себе пулю в лоб.
Господин де Нейон, старший по возрасту среди подполковников, вступил в должность коменданта. Еще не убрали окровавленное тело Борепера, как в зал пригласили прусского парламентера, и военные действия были прекращены до следующего утра; на следующее утро г-н де Нейон и генерал граф Калькройт должны были определить условия капитуляции. Горожане, довольные тем, что они добились своего, разошлись, утверждая, что Борепер застрелился в приступе безумия. Это объяснение тогда взяли на вооружение все противники Республики.
Статьи капитуляции были согласованы, и гарнизону предстояло уйти на почетных условиях, унося с собой оружие, снаряжение, две четырехфунтовые пушки и зарядные ящики. Согласно традиции, объявить прусскому королю о капитуляции должен был самый молодой из старших офицеров гарнизона. Проведя опрос командного состава, выяснили, что самым молодым из командиров гарнизона был Марсо. И тогда молодой человек двадцати двух лет, носящий эполеты командира батальона, с белоснежной кожей и с белокурыми волосами, вышел из рядов и приблизился к г-ну де Нейону, чтобы забрать акт капитуляции из его рук. Но, прежде чем взять его, он сказал:
— Господин полковник, не могли бы вы возложить это поручение на кого-нибудь другого?
— Это невозможно, — сказал полковник, — вы избраны в соответствии с законами войны и обязаны подчиниться.
В ответ Марсо вытащил саблю из ножен и сломал ее.
— Что вы делаете? — спросил г-н де Нейон.
— Я не желаю, — ответил Марсо, — чтобы потом говорили, будто, имея при себе саблю, которой я мог защищаться или свести счеты с жизнью, я вручил противнику акт капитуляции, которая обесчестит нас всех.
Когда Марсо привели к прусскому королю, который принял его в окружении своего штаба, состоящего из князей, герцогов и генералов, он начал говорить, но при первых же словах, произнесенных им, от слез у него перехватило дыхание. Король хотел было его утешить, но Марсо поднял свое редкой красоты лицо и, улыбаясь сквозь слезы, произнес с той верой в будущее, какая присуща молодости:
— Государь, француза может утешить от горечи поражения одна лишь победа.
Прусский король склонил голову при виде такой скорби и велел проводить Марсо со всеми почестями, какие на войне полагается оказывать парламентерам.
На следующий день гарнизон покинул город, увозя, помимо оружия, снаряжения и пушек, фургон, в котором находилось тело храброго Борепера. В Сент-Мену гарнизон присоединился к армии генерала Гальбо.
Марсо потерял во время осады свои вещи, лошадей и деньги.
— Что бы вы хотели получить в качестве вознаграждения за понесенные вами потери? — спросил его один из депутатов.
— Новую саблю, — ответил Марсо.
Что касается Борепера, то Законодательное собрание наградило его так, как мог бы наградить римский сенат: оно решило, что его останки будут погребены в Пантеоне, на его надгробии сделают надпись: "Борепер предпочел лишить себя жизни, нежели капитулировать вместе с врагами Франции", а его именем назовут одну из улиц столицы.
Тем временем Верден открыл свои ворота неприятелю и двадцать юных девушек, одетых во все белое, вышли навстречу прусскому королю, держа в руках корзины, полные цветов.
Через два месяца прусский король пересек границу, спасаясь бегством, а двадцать верденских девушек взошли на эшафот.
Марсо, сохранив свой чин, перешел в кирасиры Германского легиона и вместе с ним отправился из Филипп-виля сражаться с вандейцами; но по прибытии в Тур выяснилось, что доносы и клевета опередили его и служивших вместе с ним офицеров, и штаб в полном составе был арестован. Однако доносы были признаны нелепыми, и накануне сражения при Сомюре узникам возвратили свободу и вернули шпаги, которыми они воспользовались уже на следующий день, доказав Конвенту правильность его решения.
Вандейская война была страшной и быстро уничтожала тех, кто в ней участвовал, ибо на этой войне гибли не только от вражеского клинка и свинца, но еще и из-за доносов завистников. И Марсо, едва он прибыл на эту роковую землю, пришлось сражаться с клеветой, которая, казалось, не должна была иметь никакого отношения к человеку со столь преданным сердцем и добрым, прекрасным лицом; он опроверг ее, совершив чудеса доблести во время беспорядочного отступления республиканцев из Сомюра и избавив от гибели депутата Конвента Бурбота, которого выбили из седла и вот-вот должны были взять в плен и которого он почти насильно усадил на своего коня, в то время как сам, пеший и с ружьем в руке, прикрывал отступление, а точнее пытался остановить бегущих. Бурбот доложил об этом Конвенту, и Марсо произвели в бригадные генералы: ему было в это время 22 года и три месяца.
