С того времени не было никакого сомнения в том, что действенная благодать сошла на монахиню лишь от соприкосновения с благочестивой рукой, и, когда мать Аделаида умерла, эта пощечина сыграла огромную роль в канонизации настоятельницы.

Мы переплыли на левый берег Рейна, где нас ждала карета; за три четверти часа она доставила нас к Кройцбер-гу. Самое замечательное в этом монастыре — его склеп, где превосходно сохраняются трупы. Поскольку я уже побывал в морге монастыря святого Бернара и в подземелье монастыря капуцинов в Палермо, это посещение не вызвало у меня такого любопытства, как первые два; и, на какое-то время задержавшись на террасе, чтобы полюбоваться видом, который открывается отсюда до Семигорья с одной стороны, а с другой — почти до Кёльна, мы двинулись по направлению к городу.

Я пропустил время полдника, но г-н Зимрок заметил, что у меня еще есть возможность поужинать, а после ужина попить чаю в качестве возмещения за пропущенную трапезу. К несчастью, я так плотно пообедал, что эти предложения, при всей их заманчивости, не могли меня соблазнить. К тому же, оценив обязательность г-на Зим-рока, я собирался обратиться к нему еще с одной просьбой.

Я хотел попросить кровать, в которой мог бы выспаться француз.

Это требует пояснений.

Обычно мы, французы, — я говорю это для просвещения других народов — спим в кроватях; как правило, это ложе, имеющее от трех до трех с половиной футов в ширину и от пяти футов восьми дюймов до шести футов в длину. На него кладут волосяной тюфяк, перину, один или два матраса, пару чистых простыней, одеяло, валик, подушку; затем одеяло заправляют под матрас, после чего тот, для кого кровать предназначена, забирается между двумя простынями, и, если только этот человек не выпил прежде чересчур большое количество черного кофе или зеленого чая и может похвастаться крепким здоровьем и чистой совестью, он сразу же засыпает; что же касается продолжительности сна, то все зависит от организма.

Впрочем, в такой постели может спать любой человек, будь он немцем, испанцем, бельгийцем, русским, итальянцем, индийцем или китайцем, если, конечно, его не загнали туда силой.

Но в Германии и речи не идет о таких кроватях.

Вот что представляет собой немецкая кровать.

Прежде всего, это ложе от двух до двух с половиной футов шириной и от пяти до пяти с половиной футов длиной. Видимо, Прокруст побывал в Германии и ввел здесь моду на такие кровати.

На это ложе кладут нечто вроде мешка, набитого стружкой и призванного заменить собой волосяной тюфяк.

На мешок со стружками кладут огромную перину.

Поверх перины кладут просто кусок ткани, по размеру уже и короче самой перины: хозяин постоялого двора именует его простыней, тогда как путешественник не назовет его даже салфеткой.

Наконец, поверх этой простыни, или этой салфетки — тут все зависит от того, как вы сочтете нужным именовать подобный вид постельного белья, — кладут стеганое одеяло, подбитое второй периной, тоньше, чем первая.

Горка из двух или трех подушек в изголовье вносит завершающий штрих в это странное сооружение.

Если в подобную постель ляжет француз, то, поскольку французы народ живой и неуравновешенный (именно такую репутацию мы имеем в Германии), вышеназванный француз забивается внутрь, не приняв соответствующих мер предосторожности, и потому несколько минут спустя подушки летят в одну сторону, а одеяло свешивается с другой, простыня сбивается и становится незримой; таким образом, вышеупомянутый француз как бы утопает в перине, при этом половина его тела истекает потом, тогда как другая коченеет от холода.

Но, по крайней мере, в этом у него есть выбор.

Если это немец, то, поскольку немцы народ спокойный и добродетельный, вышеназванный немец прежде всего ни за что не снимет кальсоны и чулки; затем он осторожно приподнимет стеганое одеяло, ляжет на спину, прижмется поясницей к трем подушкам, а ногами — к изножью кровати, образовав при этом фигуру fVI, после чего положит одеяло на согнутые в коленях ноги, закроет глаза, погрузится в сон, а наутро проснется в том же самом положении.

Но понятно, что такого результата можно достичь, лишь если вы спокойны и добродетельны, как немец.

Не знаю, какого из этих двух качеств мне недоставало, знаю лишь одно — спать я больше не мог, худел на глазах и кашлял, разрывая себе грудь.

Именно поэтому я попросил предоставить мне французскую кровать.

У г-на Зимрока их было шесть.

Я готов был броситься ему на шею.

Меня провели в мой номер. Хозяин нисколько меня не обманул: там стояла самая настоящая кровать с настоящим волосяным тюфяком, настоящими матрасами, настоящими простынями, настоящим одеялом и самым что ни на есть настоящим валиком.

И потому я уже собирался было лечь спать, испытывая вполне понятное чувство удовлетворения, как вдруг в дверь постучали.

— Кто там? — спросил я.

— Простите, сударь, это я, — ответил лакей.

— Что вы хотите?

— Меня прислал один англичанин, который не смог увидеться с вами, сударь; он спрашивает, не окажете ли вы ему честь, выпив с ним стакан рейнвейна или шампанского?

— И кто такой этот англичанин?

— Студент.

— Тогда другое дело. Передайте ему, что я сейчас спущусь.

Хотя мне очень хотелось спать, я не был раздосадован тем, что меня потревожили, ибо мне представился случай познакомиться со студентом. И потому я почти тотчас последовал за слугой; правда, ключ от комнаты я положил в карман, из опасения, что, если он останется в дверях, кто-нибудь может по ошибке улечься в моей кровати.

Войдя в обеденный зал, я посмотрел по сторонам, но увидел лишь двух собутыльников, младшему из которых, как мне показалось, было между сорока пятью и пятьюдесятью. Старший из них поднялся.

— Простите, сударь, — сказал он мне на прекрасном французском, хотя и с некоторым довольно ощутимым английским акцентом, — вы, наверное, меня ищете.

Затем он повернулся к спутнику:

— Милорд, это господин Александр Дюма… Господин Александр Дюма, это милорд С…

Я поклонился.

— Простите, сударь, — сказал я ему в свою очередь, — но мне сказали, что вы студент…

— Это так, сударь, вам сказали правду. Присаживайтесь же.

Я сел.

— Учиться можно в любом возрасте. — Он налил мне стакан йоханнисберга. — Я, например, с шести лет до двадцати учился в университетах Оксфорда и Кембриджа; с двадцати до тридцати изучал собак, лошадей, политических деятелей, женщин и карты; в тридцать начал путешествовать; проезжая через Гейдельберг, я услышал лекции одного профессора, который показался мне весьма сведущим в теологии, и тогда я решил изучать теологию. Я уже неплохо в ней разбирался, когда однажды, спускаясь по Рейну, задержался в Бонне и услышал лекцию профессора Кейзеля, самого известного в немецких университетах философа; мне показалось, что он расходится с моим профессором в некоторых вопросах веры, и я решил примирить их, сведя их теории в одну. С этого времени я спускаюсь вниз и поднимаюсь вверх по Рейну, от Мангейма до Бонна, спокойно проедая свои две тысячи фунтов стерлингов ренты, которых в Лондоне мне на жизнь не хватило бы, а здесь я чувствую себя богачом. Я решил было объездить мир, но мне посчастливилось больше, чем Магомету: не мне пришлось идти к горе, гора пришла ко мне. Рейн для Европы то же самое, что, например, пассаж Перрон для Парижа: все иностранцы непременно посещают его. Я здесь словно охотник в засаде, поджидающий дичь. Как только в газетах сообщили о вашем приезде в Брюссель, я сказал себе, что вы обязательно будете здесь проездом, и не ошибся. Теперь вы видите, что я настоящий студент; по утрам я изучаю теологию или философию, днем я изучаю людей, а по вечерам — вина, и, если Богу будет угодно, так продолжится до конца моих дней. Как вам нравится этот йоханнисберг? Это настоящий йоханнис-берг урожая тысяча восемьсот тридцать первого года: господин Меттерних не мог бы предложить лучшего австрийскому императору, если бы австрийский император пожелал отобедать в его замке.