18 июня 1815 года битва при Ватерлоо стала трагическим повторением Лейпцига, и прусская армия, состоявшая почти исключительно из добровольцев, во второй раз вошла в столицу Франции. Внешняя победа была полной, но затем началась внутренняя борьба.

В самом деле, как только стали известны содержание договоров 1815 года и новое германское государственное устройство, это вызвало бурную реакцию в Германии. Все эти молодые люди, по зову своих государей вставшие на защиту свободы, поняли, что они проливали свою кровь за дело Священного союза и все, чего они добились, свергнув великана, это получили в правителей карликов; однако они не сочли себя побежденными и со свойственной юности доверчивостью хотели потребовать исполнения данных им обещаний; но стоило им заговорить об этом во всеуслышание, как совместная политика господ Талейрана и Меттерниха подавила их, заставив укрыть свое недовольство и свои надежды под кровом университетов, этих оазисов республиканства, которые, пользуясь особыми правами благодаря самому своему устройству, ускользали от шпионов Священного союза. Но, хотя и запрещенные, эти сообщества все же продолжали действовать, поддерживая сношения между собой с помощью странствующих студентов, которые под предлогом сбора гербариев ходили по всей Германии, разнося устные послания и напоминая этим древних пророков, вещавщих с горных вершин. Занд был порождением этого второго союза, тогда как Штапс — первого. Правда, подобно Муцию Сцеволе, он по ошибке убил раба вместо царя.

Хорошо исполненное, но плохо воспринятое убийство Коцебу означало, что университеты стали выступать открыто; с этой поры между ними и правительством развернулась борьба, в которой они потерпели поражение. Вся их тайная власть оказалась потеряна в тот самый момент, когда она стала достоянием гласности, ибо власть эта была тайной лишь по причине ее слабости.

Но немецкие студенты, утратив политическую власть, сохранили свой беззаботный и авантюристичный характер и потому ничуть не меньше, чем прежде, достойны служить предметом изучения. Без гроша в кармане, но не теряя уверенности, подобно птице небесной, которой Господь обещал дать пищу, они отправляются странствовать по Германии — с трубкой в руке, кисетом на боку и книгой Кернера в кармане. Путь, каким бы долгим он ни был, будет пройден пешком, а солнце и тень принадлежат всем. Что же касается всего остального, то этим его обеспечит обыватель. И потому, когда студент проходит мимо какой-нибудь кареты, вне зависимости от того, находятся в ней местные жители или чужестранцы, он вынимает изо рта трубку, снимает с головы свою крохотную фуражку, подходит к путешественникам и весело просит помочь ему продолжить путь. И редко случается, чтобы немец отказывал в просьбе странствующему студенту. Ведь где-нибудь по другой дороге, на другом конце Германии, так же идет его собственный сын, и, возможно, в эту же самую минуту он взывает к кошельку другого отца, сыну которого наш путешественник сейчас помогает. Со своей стороны, трактирщик преисполнен бескорыстной доброжелательности к путешествующему студиозусу, вне зависимости от того, какое место в университетской иерархии он занимает и является он зябликом, лисом или старым замком; это ласточка, которая возвращается к нему каждую весну, и он дает ей кров под своей крышей. Что же касается пропитания, то соотечественники всегда договорятся; впрочем, платить за все будут либо французы, либо англичане. Поэтому, не интересуясь, есть у него деньги или нет, студенту всегда дадут по прибытии стаканчик рейнвейна или бутылку пива, если он предпочитает последнее; более того, у него еще, как правило, спросят, пиво из какой местности он больше любит; ему подадут обед, сэкономив на обедах всех постояльцев, а если гостиница переполнена, то его ждет ложе из свежей соломы, которое порой бывает лучше, чем самые лучшие набитые шерстью или стружкой матрасы всех на свете постоялых дворов. На рассвете студент просыпается с ощущением радости, выпивает второй стаканчик рейнвейна, закуривает свою неизменную трубку и вновь пускается в путь. Затем, осмотрев поля сражений у Йены, Ульма и Лейпцига, он возвращается в свой университет, приобретя звание замшелой твердыни, выпивает еще несколько тысяч кружек пива, выкуривает еще несколько тысяч трубок, обменивается еще несколькими десятками ударов schlager^[28] и возвращается домой, где продолжает пить, курить, но на дуэлях больше уже не дерется.

В расположенную на Рыночной площади гостиницу "Звезда", которой владел г-н Зимрок, брат поэта, мы приехали к часу дня, то есть как раз к тому времени, когда постояльцы собирались садиться за стол и приняться за трапезу, именуемую здесь легким обедом. Дело в том, что, хотя в Германии и едят, по существу, беспрерывно с утра до вечера, там все же сочли необходимым дать особое название каждой из трапез, которые следуют одна за другой после коротких передышек. Так, в семь утра, едва открыв глаза, немцы пьют кофе, в одиннадцать часов едят второй завтрак, в час дня — легкий обед, в три часа обедают, в пять часов полдничают и, наконец, в девять вечера, после театра, ужинают, а затем ложатся спать. В этом перечне отсутствуют чай, пироги и бутерброды, которые потребляют в промежутках между трапезами.

Хотя в обычном своем состоянии я на аппетит не жалуюсь, а во время путешествий моя способность поглощать пищу возрастает еще на четверть или даже на треть, мне после прибытия в Ахен сильно не везло в отношении еды. Начать с того, что, как и у любого француза, рожденного в старой доброй Франции, каждая моя трапеза обычно состоит наполовину из хлеба, на четверть из мяса и, наконец, на четверть из закусок и десерта. Но после приезда в Ахен вместо хлеба мне подавали сдобные булочки. Сама по себе сдобная булочка — вещь замечательная, но, на мой взгляд, чтобы она была оценена по достоинству, ее нужно подавать к месту; и потому, когда в трактире мне в первый раз явно не кстати, с моей точки зрения, подали булочку, я просто отложил ее в сторону дожидаться кофе со сливками и попросил принести мне настоящего хлеба.

В ответ на это официант понимающе улыбнулся, желая показать, как глубока его проницательность, и произнес на прекрасном французском:

— Я знаю, что вы просите, сударь, — после чего принес мне анисовый пирог.

Я надкусил пирог; как пирог он не вызывал возражений, но как хлеб явно оставлял желать лучшего, и потому я отложил его на вторую тарелку, чтобы позднее использовать в качестве пудинга, снова подозвал официанта, подошедшего ко мне в самом прекрасном расположении духа, как это присуще всем немецким официантам, и, не доверяя больше родному языку, решился произнести на своем лучшем саксонском наречии слово "brot^[29]".

— А, понимаю, — ответил официант, радуясь тому, что сумел, наконец, правильно истолковать мою мысль, — вы, сударь, просите пумперникель.

И, не дожидаясь моего ответа, он ушел.

Я не сделал никаких попыток задержать его, прежде всего потому, что лежащие передо мной два образца выпечки никоим образом не могли в моих глазах заменить собой хлеб, а кроме того, меня ничуть не огорчала возможность увидеть перед собой зверя, называемого чудовищным именем "пумперникель". Через несколько минут официант вернулся с симпатичным круглым хлебцем, похожим на те, какие пекут на наших фермах.

— О! — обрадовавшись, воскликнул я.

— О! — воскликнул официант, обрадовавшись еще больше меня.

— И это то, что здесь именуют пумперникелем? — спросил я, забирая у него хлебец.

— Настоящий пумперникель! Здесь только один кондитер умеет готовить его как надо.

— Как, хлеб у вас пекут кондитеры?

— Но то, что я вам принес, вовсе не хлеб.

— Так что же это?

— Это пумперникель.

— Название ничего не объясняет.

— Вы правы, сударь. Название ничего не объясняет, но пумперникель — это очень вкусно.

— Посмотрим.

С этими словами я попытался разделить надвое подобие фермерского хлебца, который был у меня в руке, но встретил неожиданное сопротивление.