Больше всего легенд о Рейне собрано, главным образом, между Кёльном и Майнцем, ибо на участке между двумя этими городами Рейн заключает в себе самые яркие контрасты, самые привлекательные и самые пугающие пейзажи; ведь именно здесь, то, одержав верх над холмами, которые словно стараются держаться от него подальше, Рейн беззаботно и лениво тянется, подобно озеру; то, потерпев поражение, зажатый и будто порабощенный горами, он тщетно разбивает свои волны о гранитную броню, изгибается, крутится, извивается, точно змея в разгаре схватки, и, в своем заведомом бессилии торопясь спастись бегством, ускользает, не переставая угрожать. И тут становится понятно, почему рыбаки, в зависимости от того, в каком именно месте на его берегах они обитают и разбивает он их лодки или нежно укачивает, относятся к нему либо как богу-покровителю, либо как к злому духу и либо благодарят его как отца, либо молят о пощаде как недруга.

Правда, со времен изобретения пароходов Рейн во многом утратил свое очарование. Эти своего рода укрощенные чудовища, которые, подобно древним драконам, рвутся вперед, изрыгая дым и пламя, и для которых не существуют более ни водовороты, ни бездны, ни бури, поднимаются вверх по течению быстрее, чем обычные суда спускаются по нему, и своим жарким дыханием и бьющими железными плавниками они мало-помалу изгнали карпов, лососей, наяд, ундин и водяных духов; так что если сегодня вам захочется полакомиться жареной рыбой или послушать балладу, то за первой нужно отправляться на Майн или Неккар, а за второй обращаться к поколению тех, кто никогда не слышал о Фултоне. Разумеется, это несколько утомительно; но то, что становится более редким, лишь приобретает от этого большую ценность. Что же касается меня, то все время, пока я поднимался вверх по Рейну, мне удавалось раздобыть там лишь свежие яйца и отбивные котлеты. Правда, на баллады и легенды мне везло несколько больше.

Впрочем, оставляя в стороне рыбу, которая, как я уже сказал, в наши дни стала выдумкой, химерой, несбыточной мечтой на всем течении Рейна, соперничающие пароходства принимают решительно все меры, чтобы наилучшим образом удовлетворить любознательность путешественников. Оплатив стоимость билета из Кёльна до Майнца, а то и из Роттердама в Страсбург или из Страсбурга в Роттердам, вы можете совершить это путешествие за шесть дней или за шесть месяцев, на каждой пристани сходя на берег и снова поднимаясь на судно; вы уходите — вам желают счастливого пути, вы возвращаетесь — вас приветливо встречают. Ваш билет — это бона на предъявителя, которую признают действительной на любом судне, принадлежащем данному пароходству, и которую немедленно оплачивают, когда бы вы ее ни предъявили.

Едва оказавшись на Рейне, я понял всю разумность такого приема. В самом деле, хотя судно, поднимаясь вверх по течению, движется медленнее, оба берега Рейна являют, тем не менее, столь живописную панораму, что стоит взгляду задержаться на ней, как прихотливый извилистый Рейн тотчас прячет от вас за каким-нибудь поворотом город, деревню или замок, за которым вы следили глазами, и, пока ваш взор останавливается на этом городе, деревне или замке, судно все продолжает плыть, и мимо проходят новые города, новые деревни, новые замки, так что чаще всего вы теряетесь среди всех этих гор, всех этих долин, всех этих развалин и, не выпуская из рук ваш "Путеводитель", пытаетесь зацепиться хоть за какое-то название, сожалея обо всем том, что промелькнуло мимо вас, что вы намеревались осмотреть во всех подробностях и что уже унеслось вдаль неясной и неразличимой массой. Поэтому, когда я поднимался вверх по Рейну на те десять льё, что отделяют Кёльн от Бонна, и был еще неискушен в такого рода плаваниях, мне едва хватило времени запечатлеть в своем дневнике Брюль с его древним романским замком, развалины которого исчезли под фундаментами загородных домов, принадлежащих самым богатым людям Кёльна, и дворца Аугусту с бур г, заложенного в 1725 году курфюрстом Клеменсом Августом и завершенного курфюрстом Максимилианом Фридрихом; Роденкирхен с его старым замком, форпостом всех этих руин, которые появляются одни за другими, словно призраки прошлого; Л а н ге л ь, который стоял прежде на самом берегу Рейна, а сегодня, с тех пор как остров Лангелерверт соединился с берегом, удален от него примерно на четверть льё; Берг-хайм и Мондорф, где живут рыбаки и плетельщики корзин; бурная, постоянно меняющая свое русло река 3 и г, где, как утверждают, прячутся лососи, изгнанные из Рейна, и где эти старые беглецы так удачно пользуются оказанным им гостеприимством, что среди них попадаются особи весом в пятьдесят — шестьдесят фунтов; Б о й — эль, который пересекала древнеримская дорога, шедшая из Кёльна в Трир; Ройсдорф с его минеральным источником, воду которого предпочитают водам Годесберга, поскольку содержащийся в ней углекислый газ улетучивается медленнее и потому она лучше поддается перевозке; и наконец, Бонн, университетский город, который окружен садами, спускающимися к самому берегу реки и над которым высится высокая колокольня собора с четырьмя его небольшими колоколенками.

В соответствии с заранее составленным маршрутом мы сошли в Бонне, имея намерение остановиться там, переночевать, а наутро продолжить путь по суше до Драхен-фельса.

Именно в Бонне мы впервые увидели типичного немецкого студента — с его огромной трубкой, узким сюртуком, отложным воротником и неприметной фуражкой, которая при любом ветре, благодаря ловкости, с какой студиозус крутит шеей, остается у него на макушке, словно приросшая к ней намертво. Признаться, я не без любопытства ждал этой встречи: в прежние времена университеты представляли собой большую силу в Германии.

Вот как эта сила сформировалась.

Все слышали разговоры о различных сектах иллюминатов и франкмасонов, процветавших во Франции в конце XVIII века. Эти секты, корни которых в большей или меньшей степени лежат в немецком философствовании, имели свои ответвления по другую сторону Рейна, и одна из их важнейших идей состояла в том, чтобы под именем франкмасонства возродить во благо народу древнюю Святую Феме, учрежденную некогда во благо империи. Их мнимая тайна, которую открывали лишь посвященным, звучала так: всеобщая свобода, полное освобождение.

Настал 1789 год; революция, которую возвестило всему миру взятие Бастилии, была восторженно встречена тайными обществами, и, пребывая в тени, они, возможно, содействовали первым победам наших армий в большей степени, чем это принято думать.

Вскоре пришел Бонапарт, а он, как говорили, не только был знаком с этими обществами, но даже непосредственно состоял в них; так что когда он сменил генеральский мундир на императорскую мантию, все эти различные секты, которые независимо от их верований и национальной принадлежности грезили о всеобщей свободе, начали взирать на него как на изменника и, как во Франции, так и за границей, ополчились против него. И поскольку в то время они пришли на помощь его врагам-принцам, те не только стали относиться к ним с терпимостью, но даже поощряли их деятельность, а принц Людвиг Прусский принял титул великого магистра одного из этих обществ. Покушение Штапса стало одним из громовых ударов этой бури.

Но на следующий день после этой неудачной попытки убийства был подписан Венский мир. Империя, этот древний германский колосс, была низведена до уровня второстепенных держав; власть французского государства распространилась от побережья Бретани до Понта Эвк-синского, и эти общества, которые пятнадцать лет формировались открыто, под бдительным оком орла, парившего в ту пору над всей Европой, теперь были вынуждены тайно пополнять свои ряды.

Разгром французской армии в России возродил боевой дух этих обществ, поскольку стало ясно, что их союз простирается до самых небес и даже сам Господь Бог начал выступать против Франции. Посланцы этих объединений, в течение восьми лет действовавшие скрытно, появились вновь; сначала они держались робко и говорили вполголоса, но они говорили о свободе и потому были встречены с восторгом, в особенности студентами. Несколько университетских корпораций почти целиком вступили в эти общества, избрав себе руководителей среди своих студентов и профессоров. Поэт Кернер, убитый 18 октября в битве под Лейпцигом, стал Тиртеем этого движения.