— Условия! Мне! Вы ставите мне условия!..

Посланцы тоже не дали ему возможности закончить,

быстро развернулись кругом и отправились сообщить войскам о не слишком любезном приеме, который оказал им главнокомандующий.

Унтер-офицеры в количестве пятисот человек поджидали их на Плацдармной площади, не выказывая волнения. Сообщение выборных было спокойно выслушано. Потом эти пятьсот человек разбились на кучки и о чем-то начали переговариваться вполголоса. Через десять минут установилась глубокая тишина.

— Сержант Далузи, — произнес чей-то голос.

Вперед вышел Далузи, сержант 7-го полка легкой пехоты. Это был мужчина тридцати пяти лет с открытым, серьезным и невозмутимым лицом, скупыми и неторопливыми движениями, отрывистой и сдержанной речью. Он редко улыбался, и в его взгляде никогда не читалось сомнение.

— Сержант Далузи, большинством голосов вы избраны главнокомандующим. Вы подтверждаете свое согласие?

Далузи ответил:

— Я принимаю эту честь и осознаю связанную с ней опасность. Однако дайте мне три обещания: вы воздержитесь от беспорядков, будете уважать право собственности и оберегать людей. И тогда, клянусь жизнью, вам заплатят раньше, чем через сутки.

Раздались многочисленные радостные возгласы. Далузи даже бровью не повел. Жестом редкого благородства он велел соблюдать тишину и невозмутимо и уверенно продолжил:

— Капрал Гарнье?

Тамбурмажор 58-го полка отделился от своей группы.

— Капрал Гарнье, назначаю вас начальником главного штаба.

— Сержант Дюпюи?

— Вы будете исполнять обязанности коменданта крепости.

— Капрал Симон?

— Вы будете командовать первой пехотной дивизией.

— Капрал Адони?

— Вы примите на себя командование кавалерией…

За несколько минут полки получили полковников, батальоны и эскадроны — командиров, роты — капитанов. Полный главный штаб, хотя и с галунами и эполетами из шерсти.

Тотчас же прозвучал общий сбор. Пехота, кавалерия и артиллерия направились в строгом порядке и ускоренным шагом на Плацдармную площадь. Далузи представил войскам новых командиров и определил различным воинским частям, в каких частях города они должны дислоцироваться.

Короче, когда генерал Рапп, как можно быстрее одевшись, вышел из дома, сопровождаемый своим главным штабом, штаб-двойник уже вовсю исполнял свои незаконно присвоенные функции. Раппу даже не дали время покинуть Дворцовую площадь: со всех улиц, ведущих к ней, поспешно выходили колонны, стремительно выстраивались в боевом порядке и скрещивали штыки, когда генерал пытался сквозь них пройти. Восемь пушек, заряженных картечью, грозно преграждали один из проходов.

Невозможно описать потрясение и ярость графа Раппа, когда он оказался окружен и пленен своими собственными войсками. Он перебегал от одного батальона к другому, но его гнев разбивался об угрюмое и непоколебимое спокойствие солдат. Он хотел говорить, но его голос заглушали гиканье толпы, а особенно вопли смутьянов. Он бросился к гаубице, возле которой стоял канонир, держа в руках зажженный фитиль:

— Негодяй, ты хочешь меня убить? Стреляй: я стою у жерла!

Артиллерист бросил пальник.

— Генерал, — произнес он, — я был с вами во время осады Данцига.

Между тем позади рядов молчаливых и неподвижных солдат продолжали раздаваться подстрекательские крики:

— Стреляй… Он продал армию!.. Стреляй же!..

Несколько молодых, сбитых с толку солдат взяли генерала на прицел.

В эту минуту к нему бросился со всех ног начальник главного штаба Гарнье:

— Господин генерал! Ради Бога, уходите! Не нужно бессмысленно подвергать опасности свою жизнь. Что вы можете сделать? Мы твердо решили добиться выплаты жалованья… Так что возвращайтесь во дворец: генерал Гарнизон отвечает за все.

— А кто такой этот генерал Гарнизон, хотел бы я знать?!

— Господин генерал, это наш новый главнокомандующий.

И в самом деле, выказав остроумие, это собирательное имя взял себе Далузи, чтобы несколько уменьшить свою личную ответственность. Одиссей сказал Полифему: "Меня зовут Никто". Далузи настолько превзошел Одиссея, насколько цивилизованный человек может превзойти человека первобытного. Далузи имел честь принадлежать к веку, которому суждено было стать веком представительной формы правления и прессы, и будьте уверены, что он гордо ответил бы циклопу: "Меня зовут Весь-мир". "Никто" и "Весь-мир" — между этими словами пролегло пять тысяч лет. Но разве "Никто" и "Весь-мир" это, по сути, не одно и то же?

Рапп знал, что его армия не будет нежничать с врагом, и ему претило быть им для своих солдат. Он удалился во дворец. Тотчас же тысяча пехотинцев, восемь эскадронов и артиллеристы с восемью орудиями последовали за ним и встали на страже снаружи дворца. Батальон гренадер расположился во дворе, взяв на себя внутреннюю охрану. Шестьдесят часовых были поставлены попарно на всех лестницах, у каждой двери, включая дверь спальни графа.

Впрочем, Раппу нашлась прекрасная замена: генерал Гарнизон без конца раздавал приказы, как если бы он занимался этим всю свою жизнь. Он командовал, как диктатор, но ему подчинялись, как другу.

— Нужно занять телеграф и монетный двор, поднять мосты; никому нельзя поддерживать сношения с внешним миром, не имея приказа, подписанного комендантом крепости. Объявите, что под страхом смертной казни запрещается заходить в кабачки и трактиры. То же наказание ожидает зачинщиков беспорядков, грабежей и неподчинения приказам. Постоянные биваки будут устроены на главных улицах и площадях не позже, чем через два часа. Это меры против внутренних врагов. Что же касается врагов извне, то необходимо усилить оборонительную линию и посты цитадели. Кроме того, надо усилить охрану потерн Старого Рынка и бульвара Святого Людовика; не понимаю, как генерал Рапп мог пренебречь этими мерами предосторожности: это же чистое безумие!.. Комендант Адони, прикажите сообщить австрийскому генералу Фолькману, что ему нечего опасаться, и передайте в его распоряжение взвод. Приходится быть вежливыми, черт побери! А вы, майор Гарнье, отправляйтесь, прихватив горниста, в штаб-квартиру союзников и сообщите им, что если они будут соблюдать условия перемирия, то гарнизон не пойдет ни на какие враждебные действия; но если они устроят атаку на нас или просто будут совать нос в наши внутренние дела, мы окажем им отнюдь не братский прием… Эй, полковник Ланрюме, что это с вами? У вас совершенно растерянный вид.

— Прошу прощения, господин генерал, просто стрелок Лебертр назвал меня подставным полковником.

— И что из этого?

— Ну и, с вашего позволения, господин генерал, я велел заковать его в кандалы.

— Отлично.

— Да, отлично; но в тот момент, когда я произносил: "В кандалы этого мятежника!", я оказался нос к носу с моим полковником, другим, прежним, настоящим… который спокойно сказал мне: "Гнусный прохвост!" Так вот, его тоже надо заковывать в кандалы?

— Ах, черт! — воскликнул генерал Гарнизон и, поразмыслив, добавил: — Ну что ж! Выход здесь очень простой: все генералы и все сколько-нибудь крупные чины должны сидеть по домам вплоть до нового приказа. Каждый из них будет находиться под охраной солдат из другого воинского подразделения. Быть с ними предельно вежливыми. Если кто-нибудь из командиров взбунтуется, ему мягко растолкуют, что военная дисциплина и субординация — прежде всего и что его долг — показывать пример, подчиняясь приказам. Действовать жестко будем лишь в крайнем случае.

К полудню все полицейские меры были приняты, внутренняя и внешняя безопасность полностью обеспечены, и главнокомандующий Гарнизон уступил место Гарнизону-администратору. Он поручил господам фуражирам запасаться продовольствием, а господам главным сержантам заниматься финансами. Затем он вызвал к себе армейского казначея и главного сборщика налогов. Первый сделал примерную оценку необходимых сумм для выплаты жалованья; второй представил сведения о денежных активах в кассе. После чего Далузи собрал городской совет и исключительно любезно попросил мэра подумать о том, как раздобыть необходимые средства, чтобы расплатиться с долгами.