Пока городские советники вели спор в городской ратуше, горожане тряслись от страха на улицах, что несколько ускорило дело. Следует заметить, что армия, осуществив различные передвижения, марши и контрмарши, пребывала теперь в неподвижности и словно впала в оцепенение на своих биваках и постах. На это в самом деле было тяжело смотреть, если только вы имели жену или были отцом семейства. Войска стояли при полном вооружении, мрачные, бездеятельные и внушительные, не издавая ни звука и не трогаясь с места, пребывая в том зловещем и торжественном спокойствии, какое предвещает грозу. Солдаты словно обратились в статуи. Напрасно лавочники, сама любезность, улыбались, приветствуя их, всячески привлекая к себе внимание и пытаясь сделать первый шаг к сближению, напрасно по-отечески задавали вопросы — грубое "Прочь!" заставляло их отскочить на десять шагов.

Стало быть, нужно было любой ценой идти на уступки, и славные горожане, у которых в мыслях теперь были лишь грабежи, резня и поджоги, согласились, в конце концов, ссудить требуемые суммы.

Генерал Гарнизон действовал более умело и убедительно, чем генерал Рапп.

Когда это согласие было получено, Рапп послал начальника своего главного штаба к городским властям, чтобы определить порядок получения займа. Этого офицера сопровождали в ратушу капрал и шесть солдат; закончив там все расчеты, он под той же охраной вернулся во дворец.

Ночью страхи добропорядочных страсбуржцев несколько улеглись; патруль обходил все улицы, и власти города получили приказ зажечь фонари, чтобы легче было осуществлять бдительный надзор. В то же время, когда жители города успокоились, солдаты, в свою очередь, смягчились, поскольку генерал-сержант велел зачитать на всех постах следующее обращение:

"Все идет хорошо. Горожане предоставляют деньги. Скоро начнутся выплаты.

Подпись: Гарнизона.

На следующий день, 2 сентября, австрийцы попытались вмешаться в эти драматические события и внести в них некоторое оживление. Все началось с того, что на Плаццармную площадь галопом примчался конный егерь. Он сообщил Далузи, что только что были захвачены три груженных золотом фургона, принадлежащих генералу Раппу, который собирался вывезти их и передать под охрану австрийцев. "Эти три фургона, — добавил он, — отправлены к Крытому мосту, и вот расписка в их получении, которую я вам доставил. Отомстим же! Генерал Рапп продал нас неприятелю; это предатель. А предателей надо расстрел и вать".

— Это верно, — ответил Далузи. — Нужны шесть солдат и один капрал.

— Я, — сказал генерал Симон, выходя вперед.

— Да что вы делаете, генерал? Вы что, с ума сошли, если забыли о своем чине? Пошлите шесть солдат и капрала, и пусть этого учтивого лазутчика немедленно расстреляют.

Два часа спустя люди в военной форме с капральскими и сержантскими нашивками один за другим явились во дворец и, обманув бдительность наружной и внутренней охраны, хотели силой ворваться в спальню генерала. Но их оттеснили, взяли в плен и препроводили в тюрьму.

Солдаты лишили своего генерала свободы передвижения, потому что он мешал им, но они были готовы умереть, защищая его жизнь, ибо уважали и любили его.

В середине дня генералу Гарнизону сообщили, что утром вражеская пехота расположилась теснее, чем прежде, и получила подкрепление. Ситуация становилась серьезной, а ответственность — огромной. Но Далузи сохранял величественное спокойствие. Он еще больше усилил наружную дивизию, удвоил число сторожевых застав и стал ждать. Однако противник не подавал признаков жизни.

Тем временем была предоставлена ссуда. Офицеров-казначеев в соответствии с порядковым номером их полка приводили под надежной охраной к главному казначею, и там они получали необходимые суммы для выплаты жалованья своим солдатам; однако им было предписано производить индивидуальные выплаты лишь после того, как все полки получат причитающиеся им деньги.

Временные обязанности генерала Гарнизона подходили к концу, но он не позволил солдатам отступить от строжайшей дисциплины и в три часа пополудни, решив сам объехать город, двинулся во главе своего импровизированного главного штаба.

Чтобы изобразить этот главный штаб, понадобился бы карандаш Шарле. Все офицеры генерала Гарнизона ехали верхом, но делали они это кто во что горазд — Мазепа ведь тоже был на коне! Одни расставляли ноги колесом и удерживались в седле лишь с помощью рук; другие не сидели, а лежали. Штаны у некоторых задрались до колен и напоминали короткие кюлоты. В зависимости от темперамента наездников лица у них были либо белыми, либо пунцовыми. Далузи держался прямо, напряженно и, покусывая губы, сохранял величественную осанку и степенность высокого должностного лица.

У него имелись основания быть довольным собой: повсюду он мог наблюдать полное спокойствие, порядок, как в пчелином улье, тишину, как в монастыре. На всем пути его приветствовали барабанным боем; ему отдавали все почести, подобающие главнокомандующему. Надо сказать, что славный сержант был несколько ошеломлен и опьянен этим. Внешне он оставался спокоен, но в голове его бурлили беспорядочные мысли. В конце концов, он добился того, чего не смог добиться генерал Рапп: он умело воспользовался одним мятежом, чтобы остановить другой мятеж; бурей он успокоил бурю. Он исполнил волю всей армии. По крайней мере, его товарищи получили хоть какое-то вознаграждение за пролитую ими кровь и полученные раны; теперь у них было на что отправиться в путь и вернуться домой. Именно он, Далузи, совершил все это и своей твердостью сдержал противника, уже готового воспользоваться его ошибками. Нет сомнения в том, что даже маршал Франции не смог бы проявить большего хладнокровия, большей методичности в действиях и большей энергии. Такие замечательные качества у простого сержанта! Правительству станет известно об этом, и кто знает… Военные мелодии убаюкивали эти сладкие грезы, задавая тон его честолюбивым помыслам, и Далузи уже сам толком не знал, а не Рапп ли это занял его место и не он ли, Далузи, с триумфом возвращается сейчас в свои законные должность и звание.

Но уже на следующий день эти последние признаки человеческих слабостей исчезли в скромной и честной душе славного сержанта.

В тот же день, в девять часов, когда закончилось распределение денег, раздался сигнал общего сбора и армия, покинув посты и сняв осаду дворца, стала стягиваться на Плаццармной площади. Далузи, сопровождаемый своим штабом, приказал войскам выстроиться в боевом порядке и, историческим жестом, как сказал бы Сен-Симон, потребовав тишины, прочел следующее воззвание:

"Солдаты Рейнской армии!

Смелый поступок, совершенный вашими унтер-офицерами во имя того, чтобы вам была воздана справедливость и чтобы вы сполна получили жалованье, опорочил их в глазах городских и военных властей. И только в вашем примерном поведении_у безоговорочном подчинении и вашей безупречной дисциплине надеются они найти свое спасение: надежной порукой тому служит ваш образ действий, который вы сохраняли вплоть до этого дня. Они надеются, что вы не измените себе и впредь. Солдаты, у офицеров-казначеев имеются на руках все причитающиеся вам деньги; гарнизон вернется на свои исходные позиции; посты останутся вплоть до соответствующего приказа главнокомандующего. Сразу по возвращении туда сержанты пехоты и кавалерии отправятся к своим офицерам-казначеям и, прежде чем рассчитаться с войском, получат приказ от господ полковников, дабы те, кого это касается, проявляли сдержанность. Пехота должна быть распущена: она получит приказ от высшего начальства; кавалерия же, не имея еще никаких приказов, будет ждать, как решится ее участь, чтобы, по крайней мере, перед роспуском вернуть лошадей, оружие и все, что принадлежит правительству. И мы сможем сказать: "Это французы; они честно служили; им заплатили столько, сколько следовало, и они подчинились приказам короля, нося это славное имя — Рейнская армия"".