Счастье, что Каир — не Париж; иначе пирамиды давно уже исчезли бы, уступив место церкви Мадлен и зданию Биржи.
Мы двинулись назад, в Джема-р'Азуат. Я не знаю ничего печальнее и благоговейнее, чем это возвращение: каждый называл имя погибшего друга; на каждом шагу кто-то из офицеров останавливался и говорил своему спутнику: "Взгляни, именно здесь погиб такой-то". — "Да, — с улыбкой отвечал другой, — бедный парень, ведь он был самый храбрый и лучший из всех нас". (Ибо в глазах этих благородных мучеников погибает всегда самый лучший и самый достойный.)
Подумать только, в Африке находятся десять тысяч офицеров, которые принадлежат к нашим самым благородным, самым богатым и самым просвещенным семьям и все честолюбие которых заключено в словах: "Именно здесь он погиб! Именно здесь погибнем мы!"
И какое мужество, какая сила требуется им, этим добровольным изгнанникам, чтобы противостоять неожиданности, лихорадке, бою, летней жаре, зимним дождям и постоянному отсутствию родины!
С каким уважением я протягивал руку этим людям и опирался на их плечо; с каким удивлением я видел, как они улыбаются. "Боже мой! — думал я. — Когда шум нашей Европы долетит до них, когда газеты известят их о скандальных дебатах нашей Палаты депутатов, когда судебные процессы над аристократами откроют им завесу над постыдной торговлей нашей совестью — Боже мой, что скажут эти люди с чистой душой и благородной кровью, которые страдают, сражаются и умирают ради испорченной, продажной матери, которая спекулирует миллионами на своих железных дорогах, на своих испанских займах и английских ценных бумагах и в то же время оспаривает каждое су в тех нескольких тысячах ливров, которые у нее просят, чтобы дать получше хлеб солдатам, больницу — больным, священника — умирающим. Боже мой! Боже мой! Сделай так, чтобы они не прокляли родину, ибо это проклятие будет для нее смертельно!"
Увы, они, верно, проклянут родину, ибо, с тех пор как мы написали эти строки, для них все обернулось еще хуже, чем мы опасались.
БАНКЕТ
Наше возвращение в лагерь — ибо Джема-р'Азуат пока еще не заслуживает название города — отвлекло нас от подобных мыслей; двести или триста человек вышли нам навстречу и ждали нас в пятистах шагах от оборонительных линий.
За время нашего отсутствия приготовление к ужину продвинулось гигантскими шагами: большой банкетный зал был устроен в сарае; трехцветная драпировка — где только ее отыскали? — покрывала внутренние стены, зеленые узоры украшали его во всю длину, не оставляя пустого места, причем узоры были сделаны из лавровых веток: лавры растут сами собой на этой благодатной африканской земле, и их встречаешь на каждом шагу.
В искусстве орнаментации я не знаю никого изобретательнее солдата. Дайте сабли, штыки, пистолеты и ружья архитекторам и декораторам, они не сделают из них ничего другого, кроме ружей, пистолетов, штыков и сабель.
Солдаты же сделают из них люстры, зеркала, звезды; они усеют звездами потолок, разукрасят ими стены. Они изготовят колонны, кариатиды, пилястры. И все это будет искриться светом.
Когда мы вошли под навес — утром сарай, вечером банкетный зал — и увидели стол на триста персон, накрытый на этом песчаном и пустынном берегу, мы оглянулись, пытаясь отыскать духа, совершившего это чудо, фею, сотворившую это превращение. Но самая могущественная из фей — необходимость, эта суровая крестная мать солдата.
Пробило шесть часов; собрались все пленники — все, кроме одного. Увы! Один-единственный человек не был допущен на братский банкет: он сдался, говорили вокруг, и в этом состояло его преступление.
В Африке не сдаются: ты либо победил, либо убит, либо захвачен в плен.
Так вот этот человек сдался, а тот, кого ждет военный трибунал, не может присутствовать на банкете. Все полагали, что при первом же тосте, о котором возвестит пушка, он пустит себе пулю в лоб в пустой хижине, где его оставили одного, словно прокаженного. Говорили, что необходимые средства ему были предоставлены товарищами: поблизости от него положили пару заряженных пистолетов. Все полагали, скажем больше — надеялись, что он не станет ждать нависшего над ним суда.
Так что всеобщую радость омрачал налет грусти. Эти люди, столь суровые судьи в вопросах чести, считали свою честь запятнанной. Что же тогда сказали бы они о капитуляции Байлена и сдаче Парижа? Все сели за стол. Пленникам и нам оказывались почести. Полковника Курби де Коньора посадили справа от полковника Мак-Магона. Меня — слева от него. Напротив нас сидели капитан Бе-рар и полковник Трамбле. Затем расположились Маке, Буланже, Жиро, Дебароль и Александр, причем по обе стороны от каждого находился тот или другой пленник. В конце стола вместе с переводчиком сидели посланцы Абд эль-Кадера в своих белых бурнусах, стянутых вокруг головы веревкой из верблюжьей шерсти. Скрытый за драпировками полковой оркестр играл военные мелодии.
На подобных праздниках присутствуют раз в жизни, и то, если выпадет случай, счастливый случай, следовало бы мне сказать, — но их не описывают: великолепными их делает волнение, испытываемое теми, кто на них присутствует. Волнение, которое вправе похвалиться тем, что оно оживает в посторонних сердцах по прошествии времени, когда те, кто испытал его, уже ощущают его в своем сердце лишь как воспоминание!
И я от всей души благодарил Господа Бога, который в моей жизни художника каждую минуту дарит мне больше, чем я осмелился бы попросить у него, ступая на поприще надежд; и, повторяю, я от всей души благодарил Бога за то, что он позволил мне, сыну бывшего солдата, мне, солдату по зову сердца, возможность присутствовать вместе с моими друзьями на подобном празднике. Ах, никто из них не сожалел в те минуты о Тетуане с его базарами, минаретами и мечетями, ибо, стоило нам провести один день в Тетуане, мы прибыли бы в Джема-р'Азуат слишком поздно.
С шампанским пошли тосты за короля, за принцев, за чудом спасенных пленных, за павших со славою мертвых. И при каждом тосте раздавался артиллерийский залп, которому отвечал с гор вой удивленных гиен и шакалов.
А в перерывах между тостами мы слушали рассказы. Чудесные рассказы, взятые, казалось, у Геродота или Ксенофонта, рассказы, герои которых были тут же, смеющиеся, поющие, поднимающие свои бокалы. Один, охотясь с двуствольным ружьем в руках, в одиночку оборонялся против шести арабов; троих он убил, одного взял в плен. Другой с десятком солдат оказался в центре дуара, где находились двенадцать сотен арабов, и привел обратно в лагерь девять из десяти солдат. Мне казалось, что я стал свидетелем событий одного из великолепных романов Купера. И при этом у некоторых из тех, кто совершил эти невероятные подвиги, не было даже креста — того знака отличия, который тем труднее получить, чем больше заслужил его.
Тосты сменялись песнями, а песни, признаемся, — танцами. Посланцы Абд эль-Кадера смотрели на нас своими огромными бархатистыми глазами — они, наверно, принимали нас за безумцев.
Мы поднялись; настало время проститься с новыми знакомыми (впрочем, некоторые из них оказались нашими старыми друзьями).
Но не так легко расставаться на африканском берегу, в пятистах льё от родины-матери. На площади нас ожидали лошади, на которых нам предстояло подъехать к самому морю. Полковник Мак-Магон, Трамбле, Пико, Леор& и почти все офицеры хотели проводить нас.
Обменявшись со всеми гостями последними прощальными словами и оставив певцов с их песнями, а танцоров с их весельем, мы сели на лошадей и тронулись в путь.
Но ехали мы неторопливо; нетрудно понять, с каким сожалением покидали мы этот берег, где мимолетный след наших шагов навсегда сотрет первый порыв ветра, разглаживающий песок.
Наша беседа была шумной, оживленной; мы говорили о Франции и об Африке, смешивали воспоминания о двух странах, соединяли братскими узами Аустерлиц и Исли, Маренго и Пирамиды; внезапно все смолкли. Мы переглянулись, спрашивая глазами о причине этого молчания.
