Судите сами, как восприняли Жиро и Дебароля среди этих пушек. Для начала к ним приставили английского солдата, сопровождавшего их повсюду, словно один из них был Бонапартом, другой — Наполеоном, а Гибралтар стал вторым островом Святой Елены. Потом им посоветовали не разгуливать по городу после восьми часов вечера, и наконец они получили предписание покинуть его до шести часов утра.

За ними наблюдали в подзорную трубу сначала в бухте Альхесираса, пока они не добрались до Альхесираса, затем на пути из Альхесираса в Тарифу, пока видна была дорога и были видны они на этой дороге. Потом в Лондон направили пакетбот мощностью в четыреста лошадиных сил, дабы сообщить первому лорду адмиралтейства, что Гибралтар едва не захватили два французских инженера, но что, к счастью, он все же не был захвачен. Курс государственных процентных бумаг сначала понизился, потом повысился, опять понизился и, в конце концов, замер на их номинальной стоимости; и только тогда в Лондоне успокоились.

Что же произойдет, если они увидят Жиро и Дебароля, вернувшихся через два месяца, да еще на французском корвете! Нас всех могут отправить на понтоны или сослать в Ботани-Бей.

В семь часов утра, опасаясь самого худшего, мы стали на якорь примерно в полульё от Гибралтара.

Прежде всего я бросил взгляд на гибралтарский порт, затем попытался разглядеть порт Альхесираса. Я искал пароход: пароход в порту вселил бы в меня надежду, что Александр находится в городе.

Но ни в Гибралтаре, ни в Альхесирасе не было ни единого парохода; мне оставалось лишь надеяться, что Александра высадил на берег "Тахо", курсирующий между Лиссабоном и Валенсией с заходом в Кадис, Гибралтар и Малагу. К несчастью, надо было дождаться санитарной службы.

Вам известно, сударыня, что такое санитарная служба? Нет? Ну что ж, я Вам сейчас скажу. Санитарная служба — это сообщество людей весьма подозрительной наружности, которые спрашивают вас, откуда вы явились, закрывая при этом нос платком и хватая ваш паспорт щипцами. Санитарная служба боится лишь одного — заболеть. Из всех болезней самая страшная для нее — чума. А так как всеми признано, что чума, как и прочие великие бедствия, родом из Индии, но, направляясь в Европу, имеет обыкновение прежде побывать в Каире, Тунисе и Танжере, то мы должны были внушать совершенно особый ужас, поскольку прибыли прямо из Танжера.

Однако это не помешало двум десяткам лодок сновать вокруг нас уже через десять минут после нашего прибытия. Чтобы доставить нас на землю, лодки ждали, пока санитарная служба не объявит, что мы не чумные и не холерные.

Я же тем временем поручил хозяину одной из этих лодок вернуться на сушу и обежать все гостиницы, чтобы выяснить, не остановился ли в одной из них г-н Александр Дюма-сын. Ему было обещано приличное вознаграждение, если вышеназванный Александр Дюма-сын отыщется. Чересчур большого вознаграждения я не обещал, опасаясь, как бы мне не привели лже-Александра.

Приняв такие меры предосторожности, мы сели за стол в ожидании санитарной службы. Мы рассчитывали отплыть из Гибралтара в тот же вечер, причем выйти из порта следовало не позднее пяти часов, в противном случае пришлось бы ждать следующего утра, и нам не хотелось терять в городе время на завтрак. Что бы нам ни говорили Жиро и Дебароль, мы упорствовали в своем убеждении, что в Гибралтаре есть для осмотра кое-что поинтереснее, чем пушки и шотландцы.

Ибо надо сказать Вам, что на пирсе мы заметили пост шотландцев, который на расстоянии выглядел весьма живописно; но в конечном счете, если ты видел одного шотландца, то это как с пушкой: значит, ты видел их тысячу; правда, если только шотландец не наклоняется.

Едва мы успели спуститься в капитанскую кают-компанию, как в дверях появился торопливо спустившийся туда в свою очередь Виаль.

"Все в порядке! — сказал он. — Они его все-таки подцепили". — "Кого?" — "Да вашего сына, черт возьми!" — "Моего сына? Где же он?" — "Да там он, высокий светловолосый малый. Я видел его в подзорную трубу".

Мы бросились на палубу: действительно, это был Александр, плывший в лодке, которую я послал на его поиски. Заметив нас, Александр тут же стал подавать нам знаки, не оставлявшие никаких сомнений относительно того, что это был действительно он.

Признаюсь, я почувствовал огромное облегчение. Я ничего не говорил моим спутникам о своих тревогах, но на самом деле беспокоился: прошло около двух недель с тех пор, как мы с Александром расстались, и с того времени до меня доходили лишь довольно тревожные вести о нем.

Он причалил; я ждал его на последней ступеньке трапа. Александр бросился мне на шею, смеющийся и небрежно одетый, словно большой ребенок.

"Честное слово, — заявил он, — еще один день, и ты нашел бы меня мертвым". — "От чего?" — "От скуки". — "Так, значит, Гибралтар настолько ужасен?!" — "Отвратителен". — "Устами младенца глаголет истина", — назидательно произнес Жиро.

Мы поднялись на палубу, бросив лодочнику вознаграждение, вдвое превышавшее обещанное.

А теперь, сударыня, коль скоро Вы непременно желаете знать, что сталось с Александром в эти две недели, прочтите стихи, которые он сочинил в Гибралтаре за сорок восемь часов своей скуки, и если они не поведают Вам всю историю целиком, то, по крайней мере, скажут довольно, чтобы Ваше богатое воображение добавило остальное.

Гибралтар, 24 ноября 1846 года.

Сейчас уже одиннадцать утра,

Что будешь делать, крошка дорогая?

Спуститься в сад как раз пришла пора И там, пока не мучает жара,

Собрать букет для мамы, напевая.

Но вот уж целый месяц говорят,

Что ты увлечена любовью новой,

И уж давно забыт любимый сад,

И розы, что тебя боготворят,

От грусти, словно люди, нездоровы.

Пред зеркалом сидишь ты час и два, Улыбкой заворожена своею.

Огромней этих глаз найдешь едва;

Они таят два черных божества,

Пред коими не только я немею.

Неторопливо крася ноготки,

Меняешь позы словно бы небрежно. Головку занимают пустяки,

Но все движенья сладостно легки,

И можно спятить от улыбки нежной.

И если все же спустишься к цветам,

То соберешь букет теперь не маме. Задумчиво бродить ты будешь там И тайным счастьем с грустью пополам Поделишься с любимыми цветами.

Дитя! Кому ты доверяешь, тот Тебя не вовлечет ли в сеть обмана?

Тебе, быть может, он с улыбкой лжет.

Не от него ли гадкий слух ползет?

Скажу его тебе — другим не стану.

Там, вроде, где гуляли вместе вы,

По саду ты бродила одиноко,

И, будто, стоя средь густой травы, Ромашку ты швырнула в глубь листвы Так, словно с ней расправилась жестоко.

А для меня ромашки хороши,

Какие дама соберет в букете,

Как две друг друга любящих души,

Как два дыханья, слившихся в тиши,

Два сердца… Что есть лучшее на свете?!

Однажды той дорогой шел и я,

Где ты, Офелия, прошла в печали.

Мечты твои хранит садовая скамья: Цветок ты уронила, грусть тая,

Чьи лепестки нас тайною связали.

Их только три осталось от цветка,

Когда я взял его. Какая жалость!

Не пощадила их твоя рука!

Их терпкий запах я вдохнул слегка — Твоих обид дыханье в них осталось.

Я стал ласкать израненный цветок, Испытывая странную усладу.

Его я утешал как только мог,

Чтоб тайн девичьих тоненький росток Доверчиво он выдал мне в награду.

У маргаритки ручкою своей Ты складки бахромы небрежно смяла. Отмстить тебе так захотелось ей,