Сеньор писарь повернулся, следя за их появлением, так же как перед этим он наблюдал за уходом Дебароля. Когда он увидел, что они вернулись одни, по его лицу пробежал бледный луч радости. «Ну как, договорились?» — как можно тише спросил я у Маке. «Да, почти что: Дебароль и погонщик сторговались на десяти франках». — «Вы сказали Дебаролю, чтобы он словом не обмолвился при этом сеньоре о нашем отъезде?» — «Нет, но сейчас предупрежу его!»

Маке кинулся к двери, но в эту минуту она с грохбтом распахнулась и на пороге, скрестив на груди руки, с блеском в глазах и довольным видом появился метр Дебароль. «Дело улажено!» — громовым голосом воскликнул он. Писарь дернулся, словно прикоснувшись к вольтову столбу, и вскинул очки, как он делал, глядя на что-то еще помимо своих бумаг. Самые храбрые из нас побледнели.

Было ясно, что наш присяжный переводчик, как и ожидалось, совершил ошибку. И то, что наши отчаянные знаки, наконец, до него дошли, то, что его руки опустились, довольное выражение лица сменилось на унылое, а взор потух, уже не имело значения. Увы, сударыня! Было слишком поздно. Писарь все услышал и все понял; он сложил свои бумаги, вытер перо и, угрожающе кивнув, расстался с нами. Не успела за ним захлопнуться дверь, как на несчастного Дебароля обрушился залп упреков.

«Вы что, не видели, как я на вас смотрел?» — кричал Маке. «Вы не могли догадаться, что надо молчать, хотя я поднес палец к губам?» — вопрошал Буланже. «Я же тебе даже пинок отвесил!» — брюзжал Жиро. «Да что вам всем надо? В чем дело?» — испуганно бормотал Дебароль. «Черт побери! Дело в том, что вы во весь голос завопили: "Дело улажено!"» — пояснил Александр. «Ну и что? Я кричал на моем родном языке, испанец его не понимает!» — величаво ответил Дебароль, рассчитывая разбить нас в пух и прах этим утверждением. «Да, — согласился я, — но вы явились с победоносно сплетенными руками, испанец все понял и дал тягу, как говорят в Испании. Боюсь, что нам это не сулит добра!» — «О, разрази меня гром!» — воскликнул Дебароль, ударив карабином об пол, и выражение изумления на его лице сменилось отчаянием. «Ладно, не отчаивайтесь, — успокоил я его, — этим ничего не исправишь, скажите лучше, как прошли переговоры с погонщиком, на чем вы остановились?» — «Я нанял всех его мулов, — ответил Дебароль, — их у него восемь». — «Не хочу мула! — воскликнул Александр. — Он слишком медленно ходит!» — «Я предвидел такой случай: у вас будет лошадь», — произнес Дебароль. «А я тоже не хочу мула, — в свою очередь высказался Буланже, — он слишком быстро ходит». — «Я подумал о карете для вас, — ответил Дебароль, — но, поскольку между Гранадой и Кордовой есть места, с трудом проходимые даже верхом, то в Гранаде нельзя было нанять ни одной кареты». — «Тогда я пойду пешком, — сказал Буланже, — я не наездник». — «Друг мой! Не беспокойся на этот счет, — обратился я к нему. — Ты же видел мавританские стремена на испанских верховых животных: это нечто вроде сапог, куда человек погружает ноги по колено. Ты будешь как бы в лодке, а не на лошади». — «Это меня устроит, — согласился Буланже. — На лодке я могу отправиться хоть на край света».

В эту минуту распахнулась дверь и Пепино, патрон всех французских пансионеров, прошлых и будущих, переступив порог, объявил: «Господин коррехидор!» — «Ну вот, — прошептал каждый из нас, — тяжба началась, и нам от нее не отвертеться». Господин коррехидор, облаченный в черный редингот, появился на пороге, держа в руках свиток; нам он показался очень мрачным; сделав три шага вперед, он остановился, приветствуя нас.

Поскольку было вероятно, что магистрат, появляющийся с такой торжественностью, собирается разразиться речью крайне витиеватой, цветистой, насыщенной специальными терминами, пронизанной окольными ходами, словно пещеры цыган, то я поставил рядом с собой переводчика Дебароля, моля его забыть английский и немецкий и помнить только испанский и французский.

Предпринятые мной меры предосторожности оказались весьма разумными: судейский начал со вступления, затем перешел к изложению, развернул доказательства и произнес заключительную часть. На наше несчастье, мы столкнулись с оратором.

С Дебароля крупными каплями стекал пот; мне показалось, что разжижившаяся память нашего переводчика сочится из него через все поры.

Вот краткий пересказ услышанной нами речи, сударыня. «Я не осмеливался, сеньор и сеньоры, предстать перед прославленным писателем, этой блестящей планетой, сопровождаемой светящимися сателлитами. Но вот посредством камня вам было нанесено оскорбление, вам был причинен ущерб, на вас было совершено, по сути, нападение, и все это произошло, когда вы находились на террасе, выходящей на площадь Ножовщиков. Я велел предъявить мне этот камень, имеющий красный цвет, и вижу отсюда при свете свечей глаз вашего сына, имеющий зеленый цвет…» — «Синий», — прервал его Александр. «Вечером синий кажется зеленым, — объяснил Жиро, — не прерывай господина коррехидора из-за такой ерунды». — «… имеющий зеленый цвет, — повторил оратор. — Господа, за испанским правосудием дело не станет, и вы будете отомщены ужасным образом. Соблаговолите лишь подписать эту жалобу, которую я составил, дабы избавить вас от труда». — «Но, сударь, — ответил я ему через переводчика, — я не хочу жаловаться, а мой сын полагает себя вполне отомщенным».

Коррехидор соизволил улыбнуться. «Вы не можете быть судьей в касающемся вас деле, сеньор!» — сказал он мне. «Послушайте, господин коррехидор, поскольку правосудию угодно оказать мне любезность, подменив меня на моем месте, я со всем уважением, какое мне должно питать к правосудию, прошу его забыть о нанесенной мне обиде». — «Это невозможно. Мы никогда не допустим, чтобы такой прославленный француз, как сеньор дон Алехандро, безнаказанно подвергся, в лице своего сына, оскорблению, нападению и избиению. Мы, гранадцы, гостеприимны, сеньоры!» — «Разумеется, но я заявляю вам, что никогда не подпишу бумагу, способную разорить целую семью, сеньор коррехидор!» — «Послушайте, сеньор дон Алехандро, члены семейства Контрерас менее щепетильны, чем вы: они написали жалобу по поводу вашего вторжения в их дом; они выставляют себя потерпевшей стороной и требуют возмещения убытков; если вы не собираетесь разорять их, то они разорят вас! Это им будет тем более просто сделать, — добавил судейский, пристально глядя на нас, — раз вы заявляете о своем намерении уехать». — «Уехать? Кто вам это сказал?» — «Достопочтенный писарь, только что вышедший от вас: это его рвение побудило меня нанести вам визит».

Пять взглядов, острых как кинжалы, пронзили насквозь несчастного Дебароля, понявшего, наконец, всю глубину своего промаха. Мне стало ясно, что пора идти напролом и переходить от роли Фабия к роли Сципиона. «Ну что ж! Это так! — воскликнул я. — Мы уезжаем! Пусть семейство Контрерас разоряет нас, если ему хочется; однако мы не будем ничего подписывать, выступать свидетелями и, самое главное, не будем портить себе впечатление от такого восхитительного города, как Гранада, участием в отвратительной тяжбе! И на солнце есть пятна, это верно, но Гранада больше, чем солнце: она владычица солнца!» — «Можно ли это понять так, сеньор, что вы лишаете правосудие свободы действия?» — спросил судейский. «Я отдаю предпочтение здравому смыслу», — ответил я. «Вы это твердо решили?» — угрожающим тоном переспросил коррехидор. — «Бесповоротно!» — «Bueno!^[44]» И он вышел, почтительно раскланявшись.

Едва за ним закрылась дверь, я воскликнул: «Господа! Особые обстоятельства влекут за собой полное прощение! Забудем проступок Дебароля! Пусть они разоряют нас, но только издали, если такое возможно, и, пока еще есть время, сбежим от алькальдов, коррехидоров, а главное — от писарей!» — «Сбежим!» — раздался дружный хор голосов. «Да, сбежим, — промолвил Буланже, — но каким образом?» — «У нас есть лошадь, восемь мулов, мавританские стремена». — «Извините, — вмешался обеспокоенный Де-бароль, — почему вы все время твердите о мавританских стременах? Я слова не сказал о том, что ими снабжены наши мулы. Какого черта! Не говорите за меня то, о чем я и не заикался». Буланже затрепетал.