На этот раз я решила, судя по тому, как повеяло свежим воздухом, что мы, наконец, вышли на улицу из подвала и церкви; и прежде чем Кантарелло успел снять с моих глаз платок, я сорвала его с лица, не думая о возможных последствиях своего нетерпения!

Я встала на колени, настолько прекрасным показался мне мир! Вероятно, было четыре часа утра, начинало светать; звезды понемногу исчезали с небосклона, и солнце показалось из-за небольшой гряды холмов; передо мной простирался необозримый горизонт: слева от меня были развалины, справа — луга и река; передо мной раскинулся город, а за этим городом виднелось море.

Я поблагодарила Бога за то, что он позволил мне еще раз увидеть все эти красоты, которые, несмотря на то что вокруг еще царили сумерки, до такой степени ослепляли меня, что я была вынуждена закрыть глаза, ибо жизнь в подземелье сильно ослабила мое зрение. Пока я молилась, Кантарелло закрыл дверь. Как я и думала, это был вход в церковь. Впрочем, сама церковь была мне совершенно незнакома, и я даже не представляла себе, где нахожусь.

Но это не имело значения, ибо я запомнила все до мельчайших подробностей, что не составило для меня никакого труда, ибо все окружающее отражалось в моей душе как в зеркале.

Мы подождали, пока на улице не рассвело окончательно, а затем направились в деревню. По дороге мы повстречали двух-трех человек, которые поздоровались с Кантарелло как со знакомым. Придя в деревню, мы вошли в третий дом на ее правой стороне. В глубине комнаты, возле кровати, я увидела какую-то старуху за прялкой; у окна сидела молодая женщина, примерно моих лет, и вязала; ребенок двух-трех лет ползал по полу.

Женщины, казалось, восприняли появление Кантарел-ло как должное; однако я заметила, что они ни разу не назвали его по имени. Мое присутствие их удивило. Несмотря на то, что я была в мужском платье, молодая женщина распознала мой пол и стала вполголоса подшучивать над тем, кто меня сопровождал. "Это молодой священник, — сурово ответил он, — молодой священник, мой родственник, который скучает в семинарии, и время от времени я забираю его оттуда, чтобы он развеялся".

Что касается меня, то я, должно быть, казалась тем, кто меня видел, какой-то дурочкой. Множество беспорядочных мыслей теснились в моей голове: я размышляла, не следует ли мне позвать на помощь, на выручку, рассказать обо всем, изобличить Кантарелло как вора и убийцу. Затем я пресекла эти мысли, рассудив, что все в доме, должно быть, знают и уважают этого человека, в то время как я им незнакома; меня могли принять за сумасшедшую, сбежавшую из одиночной камеры, и не придать значения моим словам; в противном же случае Кантарелло мог сбежать, добраться до церкви и убить моего мужа с ребенком. Он же сказал, что ребенок и муж отвечают за меня. К тому же где и каким образом мне удалось бы разыскать их? Не была ли дверь, через которую мы вышли из церкви, потайной и столь тщательно замаскированной, что ее невозможно обнаружить? Я решила выждать, посоветоваться с Луиджи и без спешки решить, как нам дальше действовать.

Минуту спустя Кантарелло простился с обеими женщинами, взял меня под руку, спустился по какой-то улочке на берег реки и на протяжении четверти льё следовал вдоль ее течения, которое вело в направлении церкви; после этого, сделав крюк, он привел меня к тому же входу, через который я вышла, завязал мне глаза и открыл дверь, а затем закрыл ее за нами. Я снова насчитала сорок шагов. И тут открылась вторая дверь; на меня пахнуло холодом и сыростью подземелья, и я преодолела двенадцать ступеней внутренней лестницы; мы добрались до третьей, а затем до четвертой двери: ее петельные крюки заскрипели в свою очередь. Наконец, Кантарелло втолкнул меня с по-прежнему завязанными глазами в подвал и запер за мной дверь. Я живо сорвала повязку и увидела перед собой Луиджи и ребенка.

Я хотела тотчас же рассказать Луиджи все, что видела, но он поднес палец к губам, показывая, что Кантарелло может подслушивать за дверью и узнать обо всем, что мы друг другу скажем. Я села на матрас, заменявший мне кровать, и стала кормить грудью ребенка.

Луиджи не ошибся: примерно час спустя мы услышали тихо удалявшиеся шаги. Очевидно, Кантарелло, раздосадованный нашим молчанием, решил уйти. Тем не менее, несмотря на видимость того, что мы остались одни, мы пока не чувствовали себя в безопасности и подождали еще несколько часов; по прошествии этого времени я села рядом с Луиджи и тихо рассказала ему обо всем увиденном мною, не упустив при этом ни одной мелочи и не забыв ни единой подробности.

Луиджи ненадолго задумался, а затем, в свою очередь, задал мне несколько вопросов, на которые я ответила утвердительно.

"Я знаю, где мы находимся, — заявил он, — эти развалины — руины Эпипол, река — это Анапо; город — это Сиракуза; наконец, эта часовня принадлежит маркизу ди Сан Флоридио".

"О Господи!" — воскликнула я, припомнив давнюю историю о маркизе ди Сан Флоридио, который во времена владычества испанцев просидел десять лет в подземелье настолько хорошо замаскированном, что даже самые ярые враги маркиза не смогли его обнаружить.

"Да, именно так, — сказал Луиджи, угадав мои мысли, — да, мы находимся в подземелье маркиза Франческо и столь же надежно скрыты от людских глаз, как если бы уже лежали в могиле".

И тут мне стало ясно, насколько он рад, что я не поддалась своему порыву позвать людей на помощь.

"Ну что, — спросил Луиджи после долгого молчания, — у тебя появилась хотя бы малейшая надежда? Ты придумала какой-нибудь план?"

"Послушай, — ответила я, — из двух этих женщин та, что моложе, смотрела на меня с сочувствием; именно ей надо постараться сообщить, кто мы такие и где находимся".

"Каким образом?"

Я подошла к столу и взяла два листка чистой бумаги, в которую были завернуты какие-то фрукты.

"Впредь, — сказала я Луиджи, — надо будет откладывать и прятать любую бумагу, которую нам удастся раздобыть; я напишу на ней всю нашу печальную историю и, когда снова окажусь в этом доме, вложу ее в руку молодой женщины".

"А что если, несмотря на все это, люди не смогут найти вход в подземелье; что если арестованный Кантарелло будет молчать и мы останемся погребенными в этой могиле?"

"Не лучше ли умереть, чем так жить?"

"А как же наш ребенок?" — спросил Луиджи.

Я вскрикнула и бросилась к своему ребенку. Да простит меня Бог! Я забыла о бедном малютке, а отец о нем вспомнил.

Тем не менее было решено, что я буду действовать в соответствии с предложенным мною планом; однако мне не следовало упускать из вида ничего, что могло бы указать дорогу тем, кто отправится искать нас. Затем мы снова принялись ждать, но теперь уже с большим нетерпением, ибо на горизонте появился проблеск надежды, пусть и очень далекий.

В то же время, каким бы страстным ни было мое желание во второй раз оказаться на воле, мне следовало скрывать его, чтобы не возбуждать у Кантарелло подозрений; он же, казалось, совершенно забыл о том, что мне предлагал. В течение четырех месяцев я даже не заговаривала об этом; между тем мои силы снова до того истощились, что как-то раз Кантарелло, увидев, что я лежу недвижимая и бледная как смерть, сам сказал:

"Если через неделю вы захотите отсюда выйти, то будьте готовы: я возьму вас с собой".

Мне достало сил сдержаться и не показать, как я обрадовалась этому предложению; я лишь кивнула в знак подчинения.

Все это время мы откладывали любую бумагу, какую только могли собрать, и ее уже было достаточно для того, чтобы подробно описать все наши беды.

В назначенный день, когда Кантарелло пришел, я была готова выйти с ним. Как и в первый раз, он дошел впереди меня до второй двери и там, как это было тогда, завязал мне глаза; затем все прошло в том же порядке. На пороге церкви я сняла с глаз повязку.

Мы вышли из подземелья примерно в то же время, что и в первый раз; перед моими глазами предстало то же зрелище, однако, как ни странно, оно уже не показалось мне столь прекрасным, как тогда.