Мы провели весь воскресный день в молитвах.

Таким образом минула неделя. В конце этой недели мы услышали звук шагов, доносившийся, по-видимому, из длинного коридора; эти шаги раздавались все ближе и ближе; наконец, открылась дверь. Перед нами предстал мужчина, облаченный в длинный плащ и держащий в руках фонарь; это был Кантарелло.

Я держала Луиджи в своих объятиях и чувствовала, как он дрожит от гнева. Кантарелло приблизился к нам, и я ощутила, как все мышцы моего мужа сжимаются и напрягаются одна за другой. Я поняла, что если Кантарелло подойдет достаточно близко к прикованному цепью Луиджи, тот бросится на него, как тигр, и между ними начнется смертельный бой. И тогда мне пришла в голову мысль, которую можно было бы счесть невообразимой, что я могу стать еще несчастнее, чем теперь. Поэтому я крикнула Кантарелло, чтобы он не подходил ближе. Гаэтано понял причину моего страха; не отвечая, он приподнял полы своего плаща, и я увидела, что он вооружен. За поясом у него были два пистолета, а на боку висела шпага.

Кантарелло положил на стол новые съестные припасы; как и предыдущие, они состояли из хлеба, копченого мяса, вина, воды и растительного масла. Масло имело для нас особую ценность: оно поддерживало огонь в лампе. Я убедилась к тому времени, что свет — одна из самых насущных потребностей человека.

После этого Кантарелло вышел и закрыл за собой дверь; я не сказала ему ничего, кроме тех слов, целью которых было не допустить, чтобы он приблизился к Луиджи, и на которые он вместо ответа лишь показал жестом, что у него есть оружие. Только теперь, после того как само присутствие Кантарелло избавило меня от клятвы, связывавшей меня лишь до тех пор, пока он сам не нарушит обещания держаться от нас на расстоянии, я рассказала все Луиджи. Когда я закончила, Луиджи тяжело вздохнул.

"Он хотел быть уверен в том, что мы будем молчать, — сказал он. — Мы здесь до конца своих дней".

Смех, прозвучавший за дверью, подтвердил эти слова. Кантарелло стоял там и подслушивал; он все слышал. Мы поняли, что нам остается надеяться лишь на Бога и на себя.

После этого мы начали более подробным образом изучать стены своей тюрьмы. Она представляет собой нечто вроде погреба шириной в десять шагов и длиной в двенадцать, не имеющего другого выхода, кроме двери. Мы простучали стены, и нам показалось, что в них совсем нет пустот. Затем я подошла к двери и обследовала ее; это была дубовая дверь с двойным замком. У нас почти не было шансов бежать отсюда; к тому же цепь, которой Луиджи был прикован к стене, удерживала его за пояс и одну из ног.

Тем не менее на протяжении примерно года нас все-таки не покидала надежда; на протяжении года мы обдумывали всевозможные способы бегства. Каждую неделю, в один и тот же час, Кантарелло являлся с семидневным запасом провизии; как ни странно, мы постепенно привыкли к его визитам и, то ли покорившись судьбе, то ли нуждаясь в том, чтобы хотя бы на миг отвлечься от своего унылого затворничества, в конце концов, стали ждать его появления с некоторым нетерпением. К тому же надежда, которая никогда не угасает, по-прежнему заставляла нас верить, что во время очередного своего посещения Канта-релло сжалится над нами. Однако время шло, Кантарелло приходил с неизменно мрачным и бесстрастным лицом и чаще всего уходил, не сказав нам ни слова. Мы продолжали отмечать на стене прожитые дни.

Но вот минул второй год заточения. Наша жизнь стала донельзя механической; целыми часами мы сидели в совершенно подавленном состоянии и, подобно животным, немного оживлялись лишь в тот миг, когда потребность в питье и еде выводила нас из оцепенения. Нас по-настоящему беспокоило только одно: как бы не погасла лампа и мы не остались в темноте; до всего остального нам уже не было дела.

Как-то раз, вместо того чтобы завести свои часы, Луиджи разбил их о стену; начиная с этого дня мы потеряли счет времени — оно перестало для нас существовать и обратилось в вечность.

Между тем я заметила, что Кантарелло приходит точно раз в неделю, и всякий раз, когда он являлся, делала пометку на стене, что более или менее заменяло нам часы; но, в конце концов, мне надоел этот бесполезный календарь, и я перестала отмечать визиты нашего тюремщика.

Время тянулось бесконечно: возможно, прошло еще несколько лет. Я забеременела.

Это было чрезвычайно радостное и в то же время крайне тягостное ощущение. Стать матерью в неволе, дать человеческому существу жизнь, но лишить его дневного света; знать, что плод твоего чрева, бедный невинный малютка, еще не родившись, обречен на невыносимые муки, от которых вы сами скоро сойдете в могилу!

Ради нашего ребенка мы снова обратились к Богу, о ком уже почти забыли. Мы столько молились за себя, так и не получив никакого ответа, что в конечном счете решили, будто он нас не слышит; и все же мы принялись молиться за своего ребенка, причем так страстно, что наши голоса должны были прорваться сквозь земные недра.

Я ничего не сказала Кантарелло о том, что нас ждет. Я боялась, сама не знаю почему, как бы, узнав об этом, он не придумал какой-нибудь новый зловещий план в отношении нас или нашего ребенка. В один прекрасный день он застал меня сидящей на кровати и кормящей бедного малютку грудью.

Увидев это, Кантарелло вздрогнул; мне показалось, что его мрачное лицо смягчилось. Я бросилась к его ногам.

"Обещайте, что мой ребенок не будет навеки погребен в этой темнице, — сказала я ему, — и я вас прощу".

Кантарелло на миг задумался, а затем, приложив руку ко лбу, произнес:

"Я вам это обещаю!"

Придя в следующий раз, он принес мне все необходимое для того, чтобы одеть ребенка.

Между тем я чахла на глазах. Как-то раз Кантарелло посмотрел на меня с жалостью, которой я до тех пор у него не замечала.

"У вас ни за что не хватит сил вскормить этого ребенка", — сказал он.

"Ах! — вздохнула я. — Вы правы, и я понимаю, что умираю. Мне не хватает воздуха".

"Хотите выйти отсюда со мной?" — спросил Кантарелло.

Я вздрогнула.

"Выйти! А как же Луиджи и мой ребенок?"

"Они останутся здесь, чтобы отвечать мне за ваше молчание".

"Никогда! — ответила я. — Никогда!"

Кантарелло молча взял фонарь, который он поставил на стол, и вышел.

Я не знаю, сколько часов после этого мы с Луиджи хранили молчание.

"Ты была неправа", — наконец, сказал Луиджи.

"Но зачем выходить?" — спросила я.

"Ты могла бы узнать, где мы находимся, и заметить, куда он тебя ведет. Ты могла бы найти какой-нибудь способ сообщить о том, что мы здесь, и призвать на помощь сердобольных людей. Ты была неправа, повторяю".

"Хорошо, — сказала я, — если он снова заговорит со мной об этом, то я соглашусь".

И мы погрузились в обычное наше молчание.

Прошла еще неделя. Кантарелло пришел опять; помимо обычных съестных припасов, он принес с собой довольно объемный сверток.

"Вот мужская одежда, — сказал он, — когда вы решите выйти, наденьте ее, я пойму, что это значит, и возьму вас с собой".

Я ничего не ответила, но, придя в следующий раз, Кантарелло увидел, что я одета в мужскую одежду.

"Пойдемте", — произнес он.

"Минутку! — вскричала я. — Поклянитесь, что вы снова приведете меня сюда".

"Вы будете здесь через час".

"Я следую за вами".

Кантарелло пошел впереди меня, запер первую дверь, и мы оказались в коридоре. В этом коридоре была вторая дверь, которую он открыл и снова закрыл, а затем мы поднялись, преодолев десять—двенадцать ступеней, и оказались перед третьей дверью.

Кантарелло повернулся ко мне, вынул из кармана платок и завязал мне глаза. Я слушалась его как ребенок; я до такой степени чувствовала себя во власти этого человека, что даже наблюдение за окружающим казалось мне бессмысленным.

Завязав мне глаза, Кантарелло открыл дверь, и мне показалось, что я попала в другую атмосферу. Мы прошли шагов сорок по плиточному полу; некоторые плиты глухо отзывались, как будто под ними находились подземные склепы, и я решила, что мы находимся в церкви. Затем Кантарелло выпустил мою руку и открыл еще одну дверь.