Выдвигая против человека смертельное обвинение, я клянусь перед Богом и людьми, что мой рассказ является точным и что я ничего не упустила и не прибавила к событиям, происходившим на моих глазах.

Маркиз был мертв; пламя распространялось ужасающе быстро; дворец так сильно сотрясался от толчков, что казалось, будто он может рухнуть в любую минуту. Во мне проснулся инстинкт самосохранения; я выползла из окружавших меня со всех сторон развалин, добралась до лестницы и спустилась по ней как во сне, не чувствуя под ногами ступеней. Было слышно, как лестница обрушилась за моей спиной. Оказавшись в прихожей, я столкнулась лицом к лицу с Кантарелло и закричала; он хотел схватить меня под руку и потянуть за собой, но я бросилась на улицу, призывая на помощь. Улицы были наводнены бегущими людьми; я смешалась с толпой и затерялась среди людских потоков, вынесших меня на главную площадь. Я потеряла Кантарелло из вида, а больше мне ничего и не требовалось в ту минуту.

День прошел в смертельных страхах, а затем наступила ночь. Большинство домов в Мессине были объяты пламенем, и пожар озарял улицы и площади зловещим пугающим светом. Между тем, поскольку вместе с темнотой к людям отчасти вернулось спокойствие, они стали считать мертвых, причисляя к ним отсутствующих, а также разыскивать живых; всякий, у кого были отец или мать, брат или друг, призывали их по имени. У меня здесь не было никого: моя мать жила в Таормине. Я молча сидела, опустив голову на колени, и беспрестанно воскрешала в памяти чудовищную сцену, которую мне пришлось наблюдать днем, как вдруг услышала, что кто-то с невыразимым ужасом выкрикивает мое имя. Подняв голову, я увидела человека, перебегавшего, словно безумный, от одной группы людей к другой: это был Луиджи. Я встала и произнесла его имя; узнав меня, он радостно закричал, кинулся ко мне, взял меня на руки и понес как ребенка. Я не сопротивлялась, обвив руками шею Луиджи и закрыв глаза. Повсюду вокруг нас раздавались страшные крики; я видела сквозь прикрытые веки красноватые отблески пламени и временами чувствовала жар огня; наконец, примерно полчаса спустя, движение уносившего меня человека замедлилось, а затем совсем прекратилось. Я открыла глаза: мы были за пределами города; изнемогавший от усталости Луиджи опустился на одно колено и держал меня на другом. На горизонте виднелась Мессина, которая горела и рушилась с оглушительным грохотом. Стало быть, я была спасена, я лежала в объятиях Луиджи и находилась вне досягаемости этого гнусного Кантарелло, — так, по крайней мере, я полагала!

Я живо вскочила и сказала Луиджи: "Я могу идти, бежим, бежим!"

Луиджи передохнул; он горел таким же желанием меня спасти, как я — бежать: он положил мне руку на пояс, чтобы меня поддержать, и мы пошли дальше. Придя в Кон-тессе, мы встретили человека, гнавшего из полуразрушенной деревни стадо из пяти-шести мулов. Луиджи подошел к нему и предложил купить одного мула, уже оседланного; они тут же договорились о цене. Расплатившись, Луиджи забрался на мула, а я села позади него. На рассвете мы прибыли в Таормину.

Я побежала к матушке: бедная женщина считала меня погибшей! Я сказала ей, что маркиз убит, а дворец сгорел и что мне суждено было бы погибнуть, если бы не Луиджи;

я бросилась к ее ногам и поклялась, что скорее умру, чем буду принадлежать Кантарелло.

Матушка меня любила: она уступила. Луиджи вошел; она назвала его своим сыном, и было решено, что на следующий день я стану его женой.

Матушка стала более сговорчивой в основном потому, что я лишилась всего после событий, повлекших за собой гибель маркиза. Я занимала в его доме более высокое положение по сравнению с обычными слугами, и у меня даже не было постоянного жалованья. Лишь время от времени маркиз делал мне какой-нибудь денежный подарок, который я тотчас же отсылала матушке; кроме того, как я уже говорила, он собирался дать мне приданое. Это приданое, насколько я знаю, должно было составить 10 000 дукатов, но ничто не подтверждало этого намерения, ибо маркиз не оставил никакого завещания. Хотя эта сумма и была обещана, ее никто не обязан был выплачивать. Семья маркиза ничего не знала об этом обещании, а я ни за что на свете не стала бы предъявлять свои права на эти деньги. Таким образом, я, и в самом деле, лишилась всего со смертью маркиза, и матушка, столь упорно отказывавшаяся выдать меня за Луиджи, была теперь, по-моему, очень рада в глубине души, что его чувства по отношению ко мне не изменились, в то время как такое вполне могло произойти с Кантарелло. К тому же матушка действительно меня любила, и она поняла, что моя неприязнь к нему превратилась в непреодолимое отвращение, ведь она слышала, как я совершенно искренне поклялась, что скорее умру, чем буду принадлежать этому человеку. Поэтому, даже если бы Кантарелло явился и стал добиваться моей руки, она, я думаю, предоставила бы мне свободу выбирать между ним и его соперником.

День прошел в исполнении каждым из нас своего религиозного долга. Священника попросили быть в церкви на следующий день, в десять часов утра; наших родственников и друзей заранее известили о том, что в этот час нам предстоит получить брачное благословение. Что касается Луиджи, то он уже давно лишился родителей, и у него не осталось никаких близких родственников, которых, по его мнению, следовало бы известить об этом событии.

Нашей свадьбе предшествовали недобрые предзнаменования. Хотя в Таормине, расположенной на скалистой возвышенности, землетрясение было не таким сильным, как в Мессине и Катании, в городе, тем не менее, тоже ощущались толчки, которые в любую минуту могли стать более мощными. Однако на этот раз Бог уберег нас, и день прошел без каких-либо значительных происшествий.

Между тем часы пробили десять; мы отправились в церковь, сопровождаемые почти всеми жителями деревни. Когда мы вошли туда, мне показалось, что какой-то человек прячется за одной из колонн в самой темной и отдаленной части часовни. Каким бы обычным и естественным ни было присутствие на венчании еще одного любопытного, с этой минуты я, то ли повинуясь инстинкту, то ли предчувствуя беду, уже не спускала глаз с этого мужчины.

Богослужение началось, но в тот миг, когда мы преклонили колено перед алтарем, мужчина отделился от колонны, подошел к нам и, встав между священником и мной, сказал:

"Этот брак не может свершиться!"

"Кантарелло!" — вскричал Луиджи, потянувшись к своему карману за ножом.

Я крепко схватила его за руку, хотя почувствовала, что и сама побледнела.

"Не мешайте святому таинству, — произнес священник, — и, кто бы вы ни были, уходите".

"Этот брак не может свершиться!" — повторил Кантарелло более громким и властным голосом.

"Почему же?" — спросил священник.

"Потому что эта женщина — моя жена", — ответил Кантарелло, указывая на меня пальцем.

"Я! Жена этого человека! — вскричала я. — Он сошел с ума!"

"Это вы, Тереза, сошли с ума, — невозмутимо продолжал Кантарелло, — или, точнее, умышленно лишились памяти. Разве вы не помните, что маркиз ди Сан Флори-дио давно обручил нас друг с другом и что как раз накануне землетрясения, то есть четвертого в полночь, нас обвенчали в его домовой церкви, где он сам соблаговолил быть нашим свидетелем и где нас обвенчал его собственный капеллан?"

Я испуганно вскрикнула, зная, что и маркиз, и капеллан погибли и, следовательно, ни тот, ни другой не мог дать показаний в мою пользу.

"Неужели вы совершили это святотатство, дочь моя?" — спросил священник, с крайне подозрительным видом направляясь ко мне.

"Отец мой! — воскликнула я. — Клянусь вам всем самым святым на свете..."

"А я, — заявил Кантарелло, протягивая руку к алтарю, — клянусь вам..."

"Не надо клятвопреступлений! — вскричала я. — Не надо клятвопреступлений! Разве за вами еще недостаточно злодеяний, за которые вам придется отвечать перед Богом?"