Тем временем французские военачальники делили между собой королевство, а солдаты грабили города; это поведение, из-за которого новый король должен был быстро лишиться своей популярности, вновь вселило в гибеллинов определенную надежду: они обратили свои взоры на Германию; там была единственная звезда, сиявшая на их небосклоне. Конрадин, сын Конрада, внук Фридриха, племянник Манфреда, воспитывавшийся при дворе своего деда герцога Баварского, только что достиг шестнадцатилетнего возраста. Это был молодой человек с возвышенной душой и чистым сердцем, не ждавший ничего иного, как минуты, когда он взойдет на престол или умрет: он запрыгал от радости и надежды, узнав из посланий гибеллинов, что эта минута настала.

Его мать Елизавета воспитывала сына для трона; это была женщина с благородным сердцем и выдающимся умом: она с печалью смотрела на прибывших гонцов, но, отнюдь не собираясь ставить свою материнскую любовь между ними и сыном, предоставила мужчинам возможность самим принимать судьбоносные решения, что только им и надлежит делать.

Было решено, что Конрадин возглавит войско гибеллинов и при поддержке императора попытается отвоевать королевство своих предков.

Вся немецкая знать поспешила сплотиться вокруг Кон-радина. Фридрих, герцог Австрийский, сирота, как и он, лишенный своего государства, как и он, молодой и бесстрашный, как и он, вызвался быть его секундантом в этом страшном поединке. Конрадин согласился. Молодые люди поклялись, что ничто не сможет их разлучить, даже смерть, встали во главе десяти тысяч конников, собранных заботами императора, герцога Баварского и графа Тирольского, и в конце 1267 года прибыли в Верону.

Карл Анжуйский сначала намеревался преградить своему юному сопернику дорогу из Рима и встретить его между Луккой и Пизой, опираясь на мощную поддержку флорентийских гвельфов. Между тем лихоимство его министров, бесчинства его военачальников и мародерство его солдат вызвали мятежи в его новом государстве. Карл написал Клименту IV письмо с просьбой помочь ему словом и деньгами, но Климент, также возмущенный тем, что творилось едва ли не у него на глазах, написал в ответ:

"Если твое королевство безжалостно грабят твои же министры, то винить в этом следует тебя одного, ибо ты даровал все должности разбойникам и убийцам, творящим в твоем государстве безобразия, на которые Богу невыносимо смотреть. Эти подлые люди не боятся запятнать себя насилиями, прелюбодеяниями, незаконными поборами и всевозможными бесчестными поступками. Ты пытаешься разжалобить меня своей бедностью, но как я могу поверить в нее? Полно! Ты не хочешь или не умеешь жить на доходы государства, благодаря обилию которых Фридриху, в ту пору уже императору Римлян, было из чего покрывать затраты поболее твоих, было из чего насыщать алчность Ломбардии, Тосканы, двух маркграфств и всей Германии и вдобавок накапливать несметные богатства!"

В итоге Карлу Анжуйскому пришлось вернуться в Неаполь и бросить папу на произвол судьбы, как папа бросил его. Что касается мятежа, то, едва вернувшись в свою столицу, он одолел своих противников в рукопашной схватке и быстро подавил его в своих железных тисках.

Климент IV, который не мог полагаться на Рим, плохо укрепленный город, неспособный выдержать осаду, удалился в Витербо. Оттуда он трижды посылал Конрадину приказ распустить войско и босым явиться к преемнику святого Петра, чтобы смиренно получить из его рук собственный приговор, который тому будет угодно вынести. Но гордый юноша, безмерно опьяненный приветственными возгласами, которыми его встретили в Пизе и которые сопровождали его от Пизы до Сиены, даже не соизволил ответить на письма святейшего отца, после чего в день Пасхи Климент огласил приговор отлучения Конрадина и его сторонников от Церкви, лишавший его титула короля Иерусалимского — единственного титула, который оставил своему племяннику Манфред, отняв у него государство, и освобождавший вассалов Конрадина от их клятвы верности.

Через несколько дней Клименту IV сообщили, что Конрадин разгромил Гийома де Бельзельва, маршала Карла Анжуйского, у Понте а Валле. В тот миг Климент молился; он поднял голову и произнес лишь следующие слова:

— Все усилия нечестивца обратятся в ничто.

Еще через день папе сказали, что армия гибеллинов подошла к городу и уже находится в поле зрения. Папа поднялся на крепостную стену и увидел оттуда Конрадина и Фридриха, которые, не решаясь идти на штурм, тем не менее заставили десять тысяч своих солдат гордо прошествовать у него перед глазами. И тогда один из кардиналов, напуганный видом такого множества бравых по виду воинов, вскричал:

— О Господи! Какая мощная армия!

— Это вовсе не армия, — возразил Климент IV, — это стадо, которое ведут на заклание.

Климент говорил от имени Бога, и Богу предстояло подтвердить его слова.

Как и предвидел Климент, Рим не оказал Конрадину никакого сопротивления, и сенатор Генрих Кастильский собственноручно открыл ему ворота города. Конрадин оставался в столице христианского мира неделю, чтобы дать своей армии отдых и завладеть сокровищами, которые при его приближении спрятали в церквах; затем во главе пяти тысяч тяжеловооруженных конников он прошел мимо Тиволи, пересек долину Челле и вступил на равнину Тальякоццо. Там-то и ждал его Карл Анжуйский.

Хотя французскому принцу следовало бы в подобных обстоятельствах располагать всеми своими воинами, ему нельзя было собрать их подле себя, ибо он был вынужден разместить гарнизоны во всех городах Калабрии и Сицилии; однако Карл обратил взоры на своего естественного союзника — Гийома де Виллардуэна, князя Морей; он отправил ему письмо с просьбой о помощи, и Виллардуэн, переправившись через Адриатическое море, явился с тремя сотнями солдат.

Виллардуэн находился возле Карла Анжуйского вместе со своим главным коннетаблем Жади и мессиром Жаном де Турне, владетелем Калавриты, как вдруг он увидел, что на горизонте показалось войско Конрадина. Облаченный в легкий наряд, наполовину греческий, наполовину французский, и сидевший верхом на одном из тех быстрых скакунов из Элиды, каких Гомер хвалит за их стремительный бег, Гийом де Виллардуэн попросил у Карла Анжуйского позволения отправиться на разведку, чтобы выяснить численность немецкой армии; получив это разрешение, он помчался во весь опор в сопровождении двух своих помощников и, поднявшись на один из пригорков, откуда открывался вид на всю равнину, принялся вести наблюдение.

Армия Конрадина на треть превосходила численностью армию Карла Анжуйского и к тому же состояла из лучших немецких рыцарей. Так что Гийом вернулся к Карлу, храня озабоченный вид, ибо, каким бы отважным ни был князь, он сознавал всю серьезность положения, в каком они оказались.

Между тем король беседовал со старым французским рыцарем, весьма здравомыслящим и мужественным человеком, полезным и в совете, и в сражении, — сиром де Сен-Валери: сир де Сен-Валери, хотя и находился далеко от немцев, тем не менее заметил их численное превосходство и попытался охладить пыл короля, который, не делая никаких подсчетов, намеревался положиться на Бога и пойти прямо на врага; но тут, как уже было сказано, вернулся Гийом де Виллардуэн.

При первых же словах, произнесенных князем, Сен-Валери понял, что обрел в его лице союзника, и стал еще больше настаивать на том, чтобы Карл Анжуйский руководствовался их обоюдными советами. Карл Анжуйский положился на них, после чего Гийом де Виллардуэн и Аллар де Сен-Валери наметили план сражения, который был представлен королю и немедленно одобрен им.

Были сформированы три отряда легкой кавалерии, состоявшие из провансальцев, тосканцев, ломбардцев и кам-панийцев; во главе каждого отряда поставили командира, говорившего на том же языке, что и его солдаты, и знакомого им, а затем эти три командира были отданы под начало Генриха Козенцского, который был одного роста с королем и походил на него лицом; кроме того, Генрих надел кирасу Карла Анжуйского и его королевские регалии, чтобы главный удар немцев был направлен против него.