Едва Манфред приготовился к бою и французам стало ясно, что им предстоит сойтись с неприятелем в рукопашном бою, папский легат встал на щит, который четверо солдат подняли на свои плечи; после этого он благословил Карла Анжуйского и его рыцарей, дав каждому из них отпущение грехов; все получили благословение, стоя на коленях, как подобает истинным воинам Христовым и защитникам Церкви.
Французы двинулись к реке медленно и осторожно, поскольку им не было понятно, каким образом можно преодолеть эту преграду, как вдруг они увидели сарацинских лучников, которые, избавив своих противников от этой заботы, сами перешли через реку и устремились им навстречу. Сарацинские лучники считались самыми искусными стрелками на свете, как и английские стрелки, но они были гораздо легче и проворнее англичан. Вследствие этого французские пехотинцы, плохо вооруженные, без кирас, имевшие в лучшем случае толстые стеганые куртки и кожаные шлемы, не смогли устоять под тучей стрел, которые обрушили на их головы арабские лучники, и принялись беспорядочно отступать. И тут Ги де Монфор и маршал де Мирпуа, опасаясь, как бы эта неудача не поколебала уверенности войска, бросились на лучников, ведя за собой первый отряд и издавая боевой клич "Монжуа, рыцари!". Лучники даже не пытались противостоять катившейся на них железной лавине; они рассыпались по равнине убегая, но продолжая при этом стрелять. Французские рыцари, с пылом преследуя арабов, начали нарушать свой строй; и тогда граф Гальвано, командовавший первым отрядом Манфреда, решил, что пора атаковать это лишившееся порядка войско, поднял копье и с криком: "Швабия, Швабия, рыцари!", в свою очередь спустился на равнину и обрушился на один из флангов французского отряда, расколов его почти надвое. Но граф Гальвано тут же увидел, что его самого атаковал Гвидо Гверра со своими гвельфами; в тот же миг крик: "Бей лошадей!
Бей лошадей!" — пронесся по французским и флорентийским рядам. Рыцари Карла Анжуйского принялись наносить удары животным, а не людям; лошади, не настолько хорошо защищенные, как всадники, стали валиться одна на другую; среди немецких конников началась паника. Второй отряд Манфреда, находившийся под командованием графа Джордано Ланча и состоявший из тосканцев и ломбардцев, поспешил к ним на помощь, но эта плохо управляемая атака столкнулась с начавшимся отступлением немцев и не только не восстановила порядок на поле сражения, а лишь усилила царивший там хаос. И тут Карл Анжуйский отдал приказ своему третьему отряду атаковать противника. Немцы, ломбардцы и тосканцы Манфреда оказались по существу в окружении: посреди всей этой суматохи гвельфы, стремясь отомстить за поражение при Монте Аперти, творили чудеса и наносили самые страшные удары по врагу. Сарацинские лучники оказались бесполезными, ибо неразбериха была такая, что их стрелы сыпались как на немцев, так и на французов. Манфред решил, что поправить положение может лишь его личное участие в бою, а также участие свежего отряда из тысячи двухсот воинов, который был оставлен им в резерве, и приказал своим военачальникам быть готовыми следовать за ним. Однако, вместо того чтобы оказать ему содействие, апулийские бароны, главный казначей делла Черра и граф Казерты повернули назад и обратились в бегство, увлекая за собой примерно девятьсот воинов. И тогда Манфред понял, что для него пробил час уже не победы, подобающей королю, а смерти, подобающей рыцарю: оглядевшись вокруг и увидев, что у него осталось приблизительно триста копьеносцев, он взял свой шлем из рук конюшего, но в тот миг, когда он надевал шлем на голову, гребень, имевший вид серебряного орла, упал на ленчик седла. "Это знак свыше, — прошептал Манфред, — я собственноручно прикрепил это навершие, и оно не случайно оторвалось. Все равно! Вперед, Швабия, — воскликнул он, — вперед, рыцари!" Опустив забрало шлема, с копьем наперевес он ринулся в самую гущу французского войска и затерялся там, уже ничем не отличаясь от остальных ратников. Вскоре сопротивление немцев ослабело. Тосканцы и ломбардцы начали отступать; Карл Анжуйский со своими девятьюстами прованскими рыцарями обрушился на тех, кто еще продолжал сражаться; гибеллины, оставшись без командира, не слыша приказов, тщетно призывая Манфреда, который не отвечал им, обратились в бегство; победители, смешавшись с беглецами, преследовали их и пересекли Беневенто вместе с ними.
Никто не пришел на помощь побежденным, так что понадобился всего лишь один день, одно-единственное сражение, продолжавшееся не более пяти часов, чтобы корона Неаполя и Сицилии выскользнула из рук Швабской династии и покатилась к ногам Карла Анжуйского.
Французы остановились лишь тогда, когда устали убивать. Они понесли большие потери, но потери гибеллинов были чудовищны. Пьетро дельи Уберти и Джордано Ланча были захвачены живыми; сестра Манфреда, его жена Сибилла и его дети были схвачены и вскоре умерли в тюрьмах Прованса, а вся эта превосходная армия, еще утром столь преисполненная бодрости и надежды, словно улетучилась как дым, и от нее остались только трупы, лежавшие на поле битвы.
Манфреда искали в течение трех дней, ибо победа Карла Анжуйского была бы неполной, если бы Манфреда не нашли мертвым или живым. В течение трех дней тела убитых рыцарей осматривали одно за другим; наконец, один немецкий оруженосец опознал Манфреда; он положил его труп поперек спины осла и привез в Беневенто, в дом, где остановился Карл; однако, поскольку Карл не знал, как выглядит Манфред, и боялся, что его обманут, он приказал положить этот труп, совершенно нагой, посреди большой залы, а затем велел привести Джордано Ланча. Пока выполняли его приказ, Карл поставил стул рядом с мертвецом и принялся его разглядывать; у погибшего были две широкие и глубокие раны, одна на горле, другая на правой стороне груди, а также синяки по всему телу, и это свидетельствовало о тот, что он получил множество ударов, прежде чем пасть в бою.
В то время как Карл осматривал это изувеченное тело, дверь открылась и появился Джордано Ланча. Стоило ему взглянуть на труп, как он узнал убитого, хотя лицо того было залито кровью, и вскричал, ударив себя по лбу: "О мой повелитель! Мой повелитель! Что с нами стало!" Карлу Анжуйскому больше ничего не было нужно; он узнал все, что хотел узнать: это и в самом деле был труп Манфреда.
И тогда французские рыцари, ходившие на поиски Джордано Ланча и вошедшие в комнату вслед за ним, попросили у Карла Анжуйского позволения хотя бы похоронить в освященной земле того, кто еще тремя днями раньше был королем двух королевств. Но Карл ответил: "Я охотно сделал бы это, не будь он отлучен". Рыцари опустили головы, ибо то, что сказал Карл, было правдой, и проклятие папы преследовало отлученного от Церкви даже после его смерти. Поэтому они ограничились тем, что вырыли яму у подножия моста в Беневенто и закопали Манфреда, даже не поставив на этой одинокой могиле никакого знака, указывающего на то, кем был тот, кто в ней лежит. Однако солдаты-победители, не желая смириться с тем, что место погребения столь великого полководца останется неизвестным, взяли каждый по камню и положили на его могилу; но папский легат не позволил, чтобы останки Манфреда покоились под этим памятником, воздвигнутым благодаря состраданию его врагов; он приказал выкопать труп и, вывезя его за пределы Папского государства, бросить на берегу реки Верде, где его растерзали вороны и хищные звери.
Вместе с Карлом Анжуйским папа римский и, следовательно, гвельфы торжествовали по всей Италии победу; в ту пору Флоренция была оплотом гибеллинов. Мятеж, поднявшийся там в тот самый день, когда пришло известие о сражении при Беневенто, ниспроверг их власть; и тогда Карл Анжуйский, чтобы не дать им ни времени, ни средств разобраться в обстановке, отправил одного из своих заместителей на Сицилию и двинулся на Флоренцию.
Флоренция открыла перед ним свои ворота, подобно тому как ей пришлось открыть их двести лет спустя перед Карлом VIII; Флоренция устроила в честь победителя празднества; Флоренция чрезвычайно торжественно повела его смотреть на изображение Мадонны, только что законченное Чимабуэ.
