«Вы, вероятно, ищете господина Аньеля? — спросил рабочий. — Он только что вышел отсюда и сейчас должен быть в своей ложе».

«Спасибо, приятель!» — сказал я ему и направился в ложу.

Господин Аньель, действительно, был там.

Все это я вам рассказываю лишь для того, чтобы вы поняли, как замечательно механизирован марсельский театр.

Итак, мне снилось, что дерево, на котором сидит шастр, уходит в землю и я беру в руку эту мерзкую птицу. Подобное ощущение так на меня подействовало, что я проснулся.

Птица все еще была на прежнем месте.

Больше я уже не засыпал; я слышал, как пробило два часа, три, четыре.

Начался рассвет. Шастр проснулся; я был как на иголках. Наконец, раздались первые звуки «Ангелуса»: я перестал дышать.

Трактирщик сдержал свое слово и во время «Ангелуса» появился вместе с моим ружьем. Не сводя глаз с птицы, я протянул к ружью руку, одновременно сделав трактирщику знак, чтобы он поторопился; однако он отдал мне ружье, только когда смолк последний звук «Ангелуса».

В это самое мгновение шастр пискнул и взмыл вверх.

Я полез на стену и забрался на ее верх: в эту минуту я забрался бы и на колокольню Аккуль. Шастр опустился на конопляное поле. Ведь он еще не завтракал, и в нем заговорила натура.

Кинув трактирщику экю в оплату за ужин, я спрыгнул на землю по другую сторону стены и бросился по направлению к полю. Я был так занят преследованием шастра, что не обратил внимания на полевого сторожа, бежавшего за мной по пятам; так что, очутившись посреди поля и уже собираясь вспугнуть шастра, я вдруг почувствовал, как меня схватили за воротник. Я обернулся: передо мной стоял полевой сторож!

«Именем закона! — объявил он. — Следуйте за мной к мэру!»

В ту же секунду шастр взлетел.

Даже если бы меня окружал полк гренадеров, я бы стремглав пробился сквозь их ряды, чтобы погнаться за птицей. Я отшвырнул от себя полевого сторожа, словно картонную игрушку, и кинулся прочь с этой негостеприимной территории.

К счастью, шастр совершил большой перелет, и я оказался далеко от гнавшегося за мной сторожа. До зарослей, где укрылся шастр, я добежал настолько запыхавшимся, что не мог взять его на прицел своего ружья. Я сказал себе: «То, что отложено, еще не потеряно» — и продолжил преследование.

Я шел, сударь, весь день. На этот раз мой ягдташ был пуст. Я питался дикими плодами и пил воду из ручьев. Пот заливал мне лицо: должно быть, на меня было страшно смотреть.

Наконец, я оказался на берегу высохшей реки.

— Это был Вар, — пояснил Мери.

— Да, сударь, это был Вар. Я пересек его, не догадываясь, что вступаю на территорию чужой страны. Для меня это не имело никакого значения: я видел шастра, прыгавшего в двухстах шагах впереди меня по земле, где не было ни одного кустика, за каким он мог бы укрыться. Я подобрался к нему крадучись, целясь в него через каждые десять шагов. Он был в трех ружейных выстрелах от меня, сударь, как вдруг ястреб, проклятый ястреб, круживший над моей головой, камнем упал вниз, схватил моего шастра и взмыл вместе с ним ввысь.

Я был убит, господа. Только тогда я ощутил, как у меня все болело. Мое тело было покрыто ранами, оставленными на нем колючками, сквозь заросли которых я пробирался. Все мои внутренности были истерзаны той пищей, какой я пытался ввести их в заблуждение. Обессиленный, я рухнул на обочину дороги.

Мимо проходил какой-то крестьянин.

«Приятель, — обратился я к нему, — есть ли поблизости город, деревня или хоть какая-нибудь хижина?»

«Gnorsi, — отвечал он, — се la citta di Nizza un miglio avanti^[85]».

Я оказался в Италии, сударь, не зная ни одного слова по-итальянски, и все из-за этого проклятого шастра!

Выбирать не приходилось. Я с трудом поднялся и побрел, опираясь на свое ружье как на палку. Чтобы пройти милю, мне понадобилось полтора часа. До этого я жил лишь надеждой; как только надежда меня оставила, я тут же ощутил всю свою слабость.

Наконец, я вошел в город и у первого же прохожего спросил адрес хорошей гостиницы — вы сами понимаете, что мне нужно было прийти в себя. К счастью, тот, к кому я обратился с этим вопросом, безукоризненно говорил по-французски; он направил меня в гостиницу «Йорк» — лучшую в городе.

Я попросил комнату на одного и ужин на четверых.

«Вы ждете троих друзей, сударь?» — переспросил слуга.

«Делайте, что вам говорят!» — бросил я.

Слуга вышел.

Я опустил руку в карман, желая проверить, какой суммой я располагаю, чтобы расплатиться за ужин, ибо мне казалось, что я никогда не смогу насытиться. Когда я вытянул руку из кармана, меня покрывал холодный пот, и мне казалось, что я сейчас лишусь сознания.

Карман был дырявый, сударь! Поскольку дело происходило в начале месяца и мне только что выдали жалованье, я взял с собой из этих денег несколько монет в сто су; они-то своей тяжестью и продырявили карман и вместе с дробью усеяли дорогу от Йера до Ниццы. Я обшарил все свои карманы, господа: в них не было ни единого гроша! Даже пересечь Стикс мне было бы не на что.

Тут я вспомнил о заказанном ужине на четверых, и у меня волосы встали дыбом.

Я подбежал к звонку и повис на нем.

Слуга решил, что меня душат, и примчался.

«Гарсон! — закричал я. — Гарсон! Вы уже заказали ужин?»

«Да, сударь».

«Отмените! Немедленно отмените!»

«Но как же ваши друзья, сударь?»

«Они сейчас крикнули мне в окно, что не голодны».

«Но это не помешает вам поужинать, сударь».

«Разве вам непонятно, — с нетерпением воскликнул я, — что если мои друзья не голодны, то и я не голоден тоже!»

«Вы, вероятно, поздно обедали, сударь?»

«Да, очень поздно!»

«И вам ничего не нужно?»

Я сказал ему несколько слов таким тоном, что он был совершенно ошеломлен. Мне было слышно, как, выйдя от меня, он на вопрос одного из своих товарищей, кто я такой, ответил:

«Понятия не имею, но наверное какой-нибудь лорд — уж больно он наглый!»

Это я-то — лорд! Представляете, господа, в моем-то положении!.. Как видите, этот лакей не был физиономистом.

А положение было не из приятных. Вся моя одежда превратилась в лохмотья и не представляла никакой ценности; что-то стоило лишь оставшееся у меня ружье. Но сколько мне могли за него дать? Возможно, что очень немного. На пальце, правда, у меня был перстень с крупным бриллиантом, но это, господа, касалось моих чувств: он был подарен мне любимой женщиной, и я скорее согласился бы умереть с голоду, чем лишиться его. Тогда я вспомнил пословицу: «Кто спит, тот обедает». Мне подумалось, что это относится к любой трапезе. Я опустился на постель и, ей-Богу, господа, хотя это может показаться невероятным, усталость моя была такова, что, несмотря на испытываемые мною голод и беспокойство, меня охватил сон.

Проснулся я с ощущением собачьего голода. Как вам известно, господа, так говорят не только о животных, но и о людях, когда голод у них доходит до крайности.

Я сел на постель и, со все возраставшим беспокойством покручивая правым большим пальцем вокруг левого, принялся размышлять о том, что мне оставалось делать, как вдруг в углу своей комнаты увидел виолончель и испустил радостный возглас.

Вы меня спросите, господа, что общего у виолончели с человеком, который не обедал и не ужинал, если только не иметь в виду, что у них обоих пустое нутро?

Но общее имелось, господа: я увидел знакомое лицо в чужой стране, нашел почти что друга; ведь можно без всякого хвастовства сказать, что тот, кто в течение десяти лет держал музыкальный инструмент в своих руках, оказывается неразрывно связан с ним. А кроме того, я всегда замечал, что самые лучшие идеи приходят ко мне в голову под звуки виолончели.

Сударь, вы музыкальны?

— Увы! Нет, сударь.

— Но вы любите музыку?

— Скорее, это шум, который меня больше всего беспокоит.

— Ну, а когда вы слышите пение соловья?

— Я кричу ему как можно громче: «Да замолчи ты, мерзкая тварь!»