— Да, сударь, я даже подобрал одно и просунул в петлицу.

— Но раз вы увидели, как посыпались перья, значит, вы задели шастра.

— Я тоже так подумал. Не теряя его из виду, я кинулся вслед за ним. Но, как вы понимаете, господа, шастр был способен передвигаться и вскоре оказался вне предела досягаемости моего ружья. И все же я выстрелил в него. Дробью. Кому дано знать, куда полетит дробь!

— Дроби недостаточно, чтобы убить шастра, — покачал головой Мери, — шастр чертовски живуч.

— Это правда, сударь, ведь мой шастр был уже задет двумя моими первыми выстрелами, в чем я был совершенно уверен, и, тем не менее, он проделал третий перелет, преодолев не меньше километра. Но это не имело значения: в ту минуту, когда он опустился на землю, я поклялся добраться до него и бросился за ним вдогонку. О, негодяй! Он знал, с кем имеет дело! Он опять отлетел на пятьдесят шагов, потом — на шестьдесят, но это было не столь важно: я палил в него все время. Во мне пробудилась свирепость тигра. Если бы мне удалось догнать шастра, я бы растерзал его живьем! Вместе с тем, я стал испытывать сильный голод; к счастью, поскольку я рассчитывал оставаться на своем огневом посту целый день, и завтрак, и обед лежали в моем ягдташе… Я стал есть на бегу.

— Простите, — произнес Мери, прерывая г-на Луэ, — мне хочется сделать одно маленькое замечание по поводу местных особенностей. Вот, мой дорогой Дюма, разница между охотниками Юга и Севера, которая следует из собственных слов господина Луэ: охотник-северянин берет с собой пустой ягдташ, а домой приносит его полным, тогда как охотник-южанин поступает наоборот. Теперь, продолжайте свой рассказ, дорогой господин Луэ: я уже все сказал.

И Мери принялся старательно обжимать губами огрызок своей сигары.

— Так на чем я остановился? — спросил г-н Луэ, сбитый с мысли вмешательством Мери.

— Вы мчались через поля и горы, преследуя вашего шастра.

— Да, это правда, сударь; по жилам у меня текла больше не кровь, а серная кислота! Мы, люди с горячими головами, приходим в ярость от малейшего раздражения, а я был раздражен донельзя. Проклятый шастр, сударь, был как заколдованный; это, можно сказать, была птица царевича Камараз-Замана! Справа от меня остались Касис и Ла-Сьота; затем я достиг большой равнины, что тянется от Синя до Сен-Сира. Я шагал безостановочно уже пятнадцать часов, поворачивая то направо, то налево; если бы я шел все время по прямой, то уже миновал бы Тулон: от изнеможения я валился с ног. Что же касается этого чертова ша-стра, то он не казался уставшим. Наконец, начало темнеть; мне оставалось не больше получаса светлого времени, чтобы догнать эту адскую птицу. Я дал обет Божьей Матери-охранительнице поставить в капелле церкви серебряного шастра, если мне удастся поймать своего. Не тут-то было! Под предлогом, что я не моряк, она, казалось, меня не услышала… Тьма сгущалась все сильнее и сильнее. От отчаяния я в последний раз выстрелил в шастра! Должно быть, ему был слышен свист дроби, сударь, ибо на этот раз он совершил такой полет, что я напрасно следил за ним глазами: на глазах у меня он растаял и скрылся в сумерках, удаляясь в сторону селения Сен-Сир. Нечего было и думать о возвращении в Марсель. Я решил заночевать в Сен-Сире; к счастью, в тот вечер в театре не было спектакля.

Умирая с голоду, я добрался до гостиницы «Черный Орел» и велел ее хозяину, своему хорошему знакомому, приготовить мне ужин и постелить для меня постель; потом я рассказал ему о своих приключениях. Он попросил меня поточнее объяснить, где я потерял из виду моего шастра. Я описал ему все как можно подробнее. Он задумался на минуту, а потом сказал:

«Ваш шастр может быть только в одном месте — в вересковых зарослях справа от дороги».

«Совершенно верно! — воскликнул я. — Именно там я его и потерял. Будь сейчас луна, я бы вас туда повел».

«Да, да! В этих кустарниках шастры обычно и прячутся: это всем хорошо известно».

«В самом деле?»

«Если хотите, завтра на рассвете я возьму свою собаку и мы выгоним его из укрытия».

«Черт побери! Конечно, хочу! Иначе будут говорить, что какая-то ничтожная птица меня обманула. И вы полагаете, что мы ее найдем?»

«Наверняка!»

«Хорошо, ваши слова позволят мне спокойно провести ночь. Только не ходите туда без меня!»

«Ну, еще бы!»

Не желая повторения того, что случилось со мною утром, я разрядил свое ружье и вычистил его. Вы даже не можете представить, сударь, каким оно было грязным, ведь я сделал не меньше пятидесяти выстрелов за этот день, и, если бы дробь могла пускать ростки, то получилась бы прекрасная дорожка от Марселя до Сен-Сира. Приняв такую меру предосторожности, я поставил ружье у камина, чтобы в течение ночи оно просохло, затем поужинал и проспал мертвым сном до пяти утра, когда меня разбудил хозяин гостиницы.

Поскольку я рассчитывал вернуться в Марсель тем же путем, что и пришел, то накануне подготовился к этому и положил в ягдташ остатки своего ужина. Я имел право это сделать, сударь, ведь за него было заплачено. Повесив ягдташ на плечо, я спустился вниз, взял ружье и, собираясь его зарядить, вытащил свою пороховницу, но тут обнаружилось, что она пуста!

К счастью, у моего хозяина были и припасы. У охотников, как вы знаете, сударь, принято одалживать друг другу порох и свинец, так что мой хозяин одолжил мне порох, и я его взял. Подержав немного ружье над пламенем, я зарядил его. Мне бы следовало заметить по зернышкам этого проклятого пороха, что с ним не все в порядке, но я не обратил на это внимание. Мы отправились вместе с хозяином и Сулейманом: Сулейманом звали его собаку.

А как зовут вашу собаку, господин Жаден? — прервал себя сам рассказчик.

— Милорд, — ответил Жаден.

— Красивое имя, — с поклоном заметил г-н Луэ, — а вот собаку моего хозяина звали не Милорд, а Сулейман. Тем не менее это был бойкий пес: стоило нам войти в вересковые заросли, как он сделал стойку, оставаясь неподвижным, словно кол.

«Вот и ваш шастр», — сказал мне трактирщик.

Действительно, приблизившись, я увидел шастра в трех шагах от себя. Я прицелился.

«Что вы собираетесь делать? — закричал трактирщик. — Вы же его в крошево обратите… это убийство, не говоря уж о том, что вы можете угодить свинцом в мою собаку».

«Это верно», — согласился я и отступил на десять шагов, оставляя, однако, шастра в пределах досягаемости.

Сулейман застыл над ним, напоминая собаку Кефала. Как вы знаете, сударь, собака Кефала обратилась в камень.

— Нет, я этого не знал, — ответил я, улыбаясь.

— Да! Такое вот несчастье случилось с этим животным!

— Бедняга! — сказал Мери.

— Сулейман превосходно держал стойку. Он бы так и стоял, если бы его хозяин не скомандовал ему: «Пиль! Пиль!» При этих словах он бросился вперед, и шастр взлетел. Я прицелился в него, сударь, никогда еще ни в одного шастра так не прицеливались: он был… ну прямо на кончике моего ружья. Бах!.. Раздался выстрел. И представляете, сударь, порох оказался выдохшийся, совершенно выдохшийся! Промах!..

«Знаете, сосед, — обратился ко мне трактирщик, — если до этого вы причинили ему вреда не больше, чем сейчас, то он вполне может довести вас так до самого Рима».

«До Рима?! — закричал я. — Что ж, даже если мне придется гнаться за ним до Рима, я буду это делать! О! Я всегда хотел побывать в Риме! Я всегда хотел увидеть папу!.. Кто может помешать мне увидеть папу?! Вы, что ли?!..»

Я был в бешенстве! Вы меня понимаете?! Если бы он возразил мне хоть словом, то, думаю, вторым своим выстрелом я всадил бы ему пулю прямо в живот. Но вместо возражений он сказал мне:

«Вы вольны отправляться куда пожелаете! Счастливого пути! Хотите, я оставлю вам свою собаку? Вы мне отдадите ее по возвращении…»

От собаки, способной так делать стойку, понятное дело, не отказываются.

«Разумеется, хочу!» — воскликнул я.

«Тогда позовите его. Сулейман! Сулейман! Ну, иди за этим господином!»

Всем известно, что охотничья собака готова последовать за первым попавшимся охотником, и потому Сулейман пошел за мной. Мы отправились в путь. У этого пса было врожденное чутье. Вообразите: он увидел, что шастр вернулся на прежнее место, и тут же замер над ним, а я, напрасно глядя ему под нос, ничего не увидел. Но на этот раз, если бы мне предстояло стереть шастра в порошок, я бы его не пощадил! Ни за что! Однако, пока я его искал, согнув спину, этот чертов шастр взлетел!.. Я послал ему вслед два выстрела, сударь!.. Пам! Пам! Но порох-то был выдохшийся, сударь! Сулейман посмотрел на меня с таким видом, словно хотел спросить: «Что это значит?» От взгляда собаки я почувствовал себя униженным. И я пробормотал ей в ответ, будто она могла меня понять: «Ничего, ничего! Ты еще увидишь…» Сударь, и собака словно поняла меня! Она приступила к поискам. Минут через десять Сулейман сделал стойку!.. По виду он напоминал скалу, сударь, настоящую скалу! Это опять был мой шастр… Я прошел прямо перед носом собаки, ступая осторожно, как если бы находился на рифленой крыше. И что же, сударь? Он проскользнул между моих ног в буквальном смысле этого слова! Я уже не владел собой и выпустил в него две пули — одну слишком близко, вторую слишком далеко. Первая пуля срикошетила и пролетела рядом с шастром; вторая сильно уклонилась в сторону, и он скрылся из виду. И вот тогда со мной произошло нечто такое… нечто такое, о чем мне не следовало бы рассказывать, не будь я столь правдивым человеком… Эта собака, исключительно умная, минуту смотрела на меня с явной насмешкой, а затем, подойдя вплотную ко мне, когда я перезаряжал ружье, подняла лапу и пустила струю на мою гетру, после чего удалилась тем же путем, по какому она шла! Вы понимаете, сударь, что если бы таким образом мне нанес оскорбление какой-нибудь человек, то либо он отнял у меня жизнь, либо я — у него. Но что можно было сказать животному, которого Бог не наделил разумом?