Однако, сколь ни ужасна была рана, Казоль не испустил дух сразу же: сначала он упал ничком, но потом поднялся на колени. В ту же минуту Бартелеми Либерта, брат Пьера, пикой пронзил Казолю шею; на этот раз он упал и больше не поднимался.
В тот же день герцог де Гиз от имени короля Генриха IV вступил во владение городом Марселем, предварительно поклявшись сохранить привилегии городской коммуны, как это по обычаю делали все губернаторы.
В свою очередь Либерта получил все, что ему было обещано, — чины, почести, деньги, поместье и аббатство. Более того, была изваяна его мраморная статуя: входя в здание ратуши Марселя, вы оказываетесь как раз напротив нее. Но любопытнее всего в этой статуе то, что до сих пор ее рука держит шпагу, которой Пьер Либерта пронзил Казоля.
В самой ратуше нет ничего примечательного, так что поднявшись на десять ступенек, можно этим и ограничиться.
После Лиги была Фронда; Марсель разделился на два лагеря — «перочинщики», или мазаринисты, то есть сторонники короля, и «рубаки», приверженцы принцев. С 1651 по 1657 годы на улицах Марселя рубили друг друга саблями и стреляли друг в друга из аркебуз. Наконец, кто-то нашептал Людовику XIV, будто все зло происходит оттого, что марсельцы избирают консулов сами, консулы же, естественно, проявляют снисходительность к своим землякам, ну а снисходительность, как известно, — негодное лекарство от гражданской войны.
Эта мысль была как раз из числа тех, какие стоило подавать королю Людовику XIV. Поэтому он полностью согласился с мнением Луи де Ванто, который посоветовал ему отстранить от должности консулов, выбранных народом, и самому назначить других. Король попросил список кандидатур. Луи де Ванто предложил Лазаря де Ванто Лабана, Бонифация Паскаля и Жозефа Фабра в качестве консулов, а Жана Декана — асессором. Людовик XIV утвердил этот список не глядя и обязал Луи де Вандома, герцога де Меркёра и пэра Франции, губернатора Прованса, проследить за выполнением подписанного им указа.
Предосторожность была не лишней. Новые консулы направились в городскую ратушу, чтобы занять места своих предшественников, и на протяжении всего пути им улюлюкали вдогонку; однако, чувствуя за собой сильную поддержку, они не потеряли присутствия духа и, поскольку у морских берегов были замечены корсары, воспользовались этим как предлогом, чтобы просить шевалье де Вандома, сына герцога де Меркёра, ввести его галеру в порт. Это был способ разместить в Марселе солдат вопреки привилегиям города.
Оскорбленные жители поднялись все как один. В наполненных мистралем и солнцем головах провансальцев любая искра разжигает огонь, а в Провансе огонь — это всегда пожар.
Во главе мятежа стал Гаспар де Ньозель; это был человек с чистым сердцем, пользовавшийся огромной популярностью. И потому вокруг него, по первому его зову, собрались человек десять — двенадцать, носителей славных марсельских имен, гордо звучащих и оставивших след в истории. 13 июля 1658 года, во время заседания консулов, они предприняли попытку захватить ратушу; произошла перестрелка; Ньозель получил легкое ранение, и это привело в неистовство его приверженцев. Ратуша была бы вот-вот захвачена, но консулы направили к бунтовщикам посредника. Им был Фортиа де Пиль. От имени консулов он пообещал, что галера будет отослана. Все успокоились и разошлись по домам.
Девятнадцатого июля на Бирже стало известно, что, вместо того чтобы отослать из порта галеру, консулы запросили новое подкрепление; одновременно пронесся слух, что Ньозель взят под стражу. Две эти новости привели к тому, что едва затихший мятеж вспыхнул с новой силой. Появление Ньозеля, вместо того чтобы погасить всеобщее возбуждение, лишь усилило его. Вместе со своим братом командором де Кюже он встал во главе мятежа. Ворота города закрылись: горожане, нацепив на себя латы, собирались вместе; женщины, стоя у окон, подбадривали мужчин; в итоге солдаты, призванные консулами на помощь, были отброшены. У Фортиа де Пиля, пожелавшего во второй раз выступить парламентером, убили шедшего рядом с ним слугу. Народ двинулся к ратуше; она скрылась в дыму мушкетных выстрелов, и пули избороздили ее стены. Один из консулов переоделся аббатом и спасся; два других, в знак того, что они сдаются, нацепили салфетки на концы своих тростей. Солдат выгнали из города, заставили погрузиться на галеру, а галеру, в свою очередь, принудили уйти из порта; она обогнула Голову Мавра и, под рукоплескания жителей города, вышла в открытое море.
Ньозель стал всемогущим в Марселе; он воспользовался своей властью, чтобы наилучшим образом подготовить город к обороне. Однако герцог де Меркёр со своей стороны тоже проявил рвение: один отряд королевских войск выдвинулся к Витролю; второй — к Ле-Пенну, а третий — к Обаню; шевалье Поль де Вандом блокировал порт шестью кораблями. Марсель был окружен и с суши, и с моря.
Впрочем, в этот раз все еще могло уладиться: герцог де Меркёр придерживался мнения Александра VI, который хотел не смерти грешника, а чтобы он жил и платил. Мазарини, как известно, сверх того разрешал ему еще и петь, так что надо было быть уж совсем закоренелым грешником, чтобы жаловаться.
Однако наш грешник не просто жаловался: стоило герцогу перестать давить на город своим присутствием, как мятеж поднялся с новой силой. Консулов, назначенных королем, заменили Франсуа де Босе, Васе и Лагранж; шапку асессора получил адвокат де Луль. Понятно, что терпеть такое было невозможно, и все следовало начинать заново.
Шестнадцатого октября 1659 года в город прибыл Л а Гувернель, лейтенант гвардейцев герцога де Меркёра; он привез с собой приказ парламента Экса взять под стражу Гаспара де Ньозеля. Когда он зачитывал этот приказ консулам, в комнату заседаний ворвались сторонники Ньозеля, разорвали приказ парламента, а заодно оборвали усы Ла Гувернелю. Это было уж слишком нагло, и Людовик XIV решил, что он должен самолично образумить всех этих бунтовщиков.
Действительно, 12 января 1660 года король переправился через Рону у Тараскона, а 17-го в сопровождении королевы-матери, герцога Анжуйского, Мадемуазель, кардинала Мазарини, принца де Конти, графа де Суасона и графини Пфальц-Неверской вступил в Экс через ворота Августинцев.
Марсель понимал, что с королем Людовиком XIV шутить нельзя. История о том, как он в сапогах со шпорами появился в Парламенте, прогремела по всей Франции, а на этот раз в руках его величества была не плетка, а шпага.
Поскольку Ньозель был виновнее всех других, это вынуждало его спрятаться: он и двое его друзей укрылись в подземелье монастыря Капуцинок; затем, чтобы умилостивить короля, к нему послали Этьенна де Пюже, марсельского епископа.
Этьенн де Пюже явно был польщен тем, что его сограждане остановили свой выбор на нем; но так как и на его совести были кое-какие грехи в отношении бунта, за который он собирался просить прощения у Людовика XIV, то епископ решил вызвать у короля сочувствие, состарив себя лет на двадцать. Ему удалось преуспеть в этом, надев большую ермолку, сумев добиться непрерывного дрожания ног, а также придав лицу особое выражение, дававшее возможность подчеркнуть все его морщины и долго разучивавшееся им перед зеркалом. Приняв эти меры предосторожности, он явился к королю.
Все было разыграно так превосходно, что Людовик XIV поддался на обман; он приблизился вплотную к епископу и наклонил голову, чтобы лучше его слышать, поскольку бедный прелат был столь сгорблен и голос его был столь слаб, что не мог достичь слуха его величества. И тогда растроганный король приказал подать посланцу кресло. Тот сначала отнекивался для видимости, но, пребывая в восторге от своего успеха, в конце концов уселся, и тут несчастного старика охватил такой приступ безудержного кашля, что придворным стало казаться, будто он вот-вот перейдет в удушье, а несколько аббатов из свиты Мазарини, увидев в этом прекрасную возможность добиться для себя более высокого положения, приблизились к кардиналу и стали просить его предоставить им освобождающийся епископский престол. Когда подошел первый аббат, Мазарини не произнес ни слова; когда подошел второй, он тоже сдержался, но когда подошел третий, кардинал подозвал капитана своей гвардии и, указывая на епископа, который, вдвое согнувшись в кресле, продолжал с величайшим успехом играть свою роль, произнес с характерным итальянским акцентом, придававшим особую выразительность его постоянным грубоватым шуточкам:
