Так продолжалось с семи утра до трех часов пополудни. Мы были завалены турпанами по колено: Милорд был скрыт под слоем птиц, как Тарпея под щитами сабинян.

Мы высадились на берег безумно усталые от этой морской экспедиции; спутники по лодке крайне любезно предлагали нам взять нашу долю общей добычи, в которую, кстати сказать, мы все внесли достойный вклад; однако опыт, какой мы имели накануне, навсегда отвратил нас от турпанов. Так что мы великодушно отказались от своей доли в пользу нашего хозяина, оплакивая несчастных путешественников, собиравшихся в ближайшую неделю остановиться в городе Бук. Однако, поскольку наши спутники настаивали на своем предложении и мы опасались, что они воспримут наш отказ за обиду, Жаден выбрал среди убитых птиц наименее пострадавшую, с тем чтобы создать один из тех натюрмортов, какие ему так хорошо удавались.

В это время появился марсельский дилижанс, и мы — Жаден, Милорд, турпан и я — погрузились в купе, оказавшееся, к счастью, пустым.

В девять часов вечера мы сошли с дилижанса возле гостиницы «Посольская».

АНТИЧНЫЙ МАРСЕЛЬ

Первой моей заботой по приезде в Марсель было отправить письмо Мери, и на следующий день, в семь часов утра, я был разбужен его стуком в дверь.

Мои читатели знакомы с Мери либо по его произведениям, либо непосредственно. Те, кто знаком с ним лишь по его сочинениям, любят его за них, а те, кто знаком с ним лично, любят и его сочинения, и его самого.

Дело в том, что Мери — одна из тех исключительных натур, каких Бог создавал с улыбкой и в какие он вложил все то доброе, возвышенное и духовное, что встречается у других людей. У него сердце ангела, голова поэта и ум дьявола.

Двадцать лет назад он взял перо в руки. Но посмеет ли кто-нибудь встать и сказать: «Я могу пожаловаться на это перо!»?

И потому у Мери с его талантом, которому нет равного, с его умом, каких я не встречал, нет ни одного врага, даже среди глупцов. Это удивительно!

Дело в том, что он, обладающий правом занять самое высокое положение, удовлетворяется самым малым! Уголок в солнечном Провансе, тень сосны над головой, морской берег под ногами, плащ на плечах, зима, похожая на лето, — вот и все, что ему нужно.

И притом какое душевное спокойствие, какая безмятежность ума, какая доброжелательность сердца! Это античный философ с верой христианина.

Впрочем, а почему бы Мери не верить и не надеяться? Разве есть на свете хоть один человек, кто, поверив ему и понадеявшись на него, ошибся бы?

Какой радостью была для нас эта встреча! Ведь сильно любя его, я полагаю, что и он немного любит меня.

В то же время бедный Мери выглядел чуточку растерянно: ему было известно, сколь увлекательным было мое путешествие, и он не понимал, что мне показывать в Марселе.

И в самом деле, Марсель, город ионический, современник Тира и Сидона, наполненный благоуханием праздников Дианы, растревоженный рассказами Пифея; Марсель, город римский, сторонник Помпея, недруг Цезаря, возбужденный гражданской войной, гордый местом, которое отвел ему Лукан; Марсель, город готический, с его святыми, его епископами, выбритыми головами его монахов и оклобученными головами его консулов; Марсель, сын фо-кейцев, соперник Афин, брат Рима, как сам он утверждал в надписи, опоясывающей его голову, — Марсель не сохранил от всех этих эпох ничего или почти ничего.

В Марселе, по существу, есть всего лишь одно историческое здание, почти святое для него; это дом № 54 по улице Больших Кармелитов, в котором жил Милон, убийца Клодия, отправленный в изгнание в Марсель, хотя защитником его выступал Цицерон. В память об этом событии наддверие дома украшал бюст, который народ в своем невежестве называл «каменный святой» и который пылится сегодня неизвестно на каком чердаке. Вот история того, кого этот бюст изображал.

В 700 году от основания Рима Клодий домогался пре-торской должности.

Это был тот самый Клодий, который за несколько лет до этого проник в дом Цезаря, когда его супруга Помпея справляла там таинства Доброй Богини, и, узнанный в своем женском одеянии, был разоблачен Аврелией.

Обвинение в таком преступлении неизбежно влекло за собой смертную казнь, но Клодий был богат; он только что купил дом за 4 800 000 сестерциев, а смертная казнь не для того, кто в состоянии заплатить за дом 5 027 833 франка.

Клодий подкупил свидетелей. Некий всадник по имени Кассиний Схола дал показания, что был с ним в Интерам-не в то время, когда, по утверждению Аврелии, она видела его в Риме.

Клодий подкупил судей, но, поскольку судьи могли взять деньги и при этом все равно вынести обвинительный приговор, как это бывало, он велел раздать им восковые таблички разных цветов, чтобы можно было бы увидеть, кто примет решение «absolvo»^[65], а кто — «condemno»^[66].

С Клодия сняли обвинение, но это не помешало Цезарю дать своей жене развод, произнеся: «На жену Цезаря не должна падать даже тень подозрения». Бедный Цезарь!

Итак, Клодий домогался преторской должности. Как видим, прошлые его дела говорили в его пользу.

В это же самое время консульской должности домогался Анний Милон и, будучи тоже весьма богатым, имел шансы ее получить; это очень не нравилось Клодию, прекрасно понимавшему, что преторская должность ему ничего не даст, если консулом станет Милон. Я забыл сказать, что они были давними врагами: в свое время Клодий добился изгнания Цицерона, а Милон способствовал его возвращению в Рим. Поэтому Клодий стал проталкивать в консулы Плавция Гипсея и Метелла Сципиона. С обеих сторон деньги сыпали полными горстями, но, поскольку за Милона выступали порядочные люди, а за Клодия — всякий сброд, то, следует признать, у Плавция Гипсея и Метелла Сципиона были большие шансы.

Между тем Милон решил поехать в город Ланувий, где ему нужно было избрать фламина. В тринадцатый день накануне февральских календ, около двух часов пополудни, он направился к Аппиевым воротам, потому что Ланувий был расположен по правую сторону от дороги в Неаполь, рядом с холмом Марса; и так как любой человек, имевший соперников, не мог чувствовать себя в безопасности в окрестностях Рима, он взял с собой в качестве сопровождения сотню рабов, а для большей надежности отдал их под начало Евдама и Биррии, двух известных гладиаторов. Ведь гладиаторы в те времена исполняли роль телохранителей. Милон находился в колеснице со своей женой Фа-встой и своим другом Марком Фуфием.

Так они ехали часа полтора без всяких происшествий, как вдруг, приближаясь к Альбано, увидели, что по одну сторону дороги толпятся около трех десятков людей, в то время как человек, сидевший верхом на лошади и казавшийся их хозяином, беседует, съехав с Аппиевой дороги и стоя рядом с небольшим храмом Доброй Богини, с декурионами Ариции; еще три человека, по-видимому из его свиты, держались отдельно. Этот всадник был Клодий, возвращавшийся из Ариции, где у него было много сторонников. Те трое, что держались отдельно, были: все тот же Кассиний Схола, дававший свидетельские показания в его пользу в деле с Помпеей, а также два человека из плебса, выскочки вроде наших биржевых маклеров — его племянник Клодий и Помпоний; все остальные были рабы.

Оба отряда поравнялись; Милон и Клодий обменялись взглядами, полными ненависти, но оба этим и ограничились; Милон проехал уже шагов на пятьдесят вперед, как вдруг Биррия, который шел последним, беседуя с Евдамом и поигрывая своим обоюдоострым копьем, задел древком своего оружия раба Клодия, не посчитавшего нужным его пропустить. Раб выхватил меч и призвал своих товарищей на помощь. Евдам и Биррия в свою очередь призвали к оружию; Клодий приблизился с вызывающим видом, чтобы наказать того, кто посмел ударить принадлежавшего ему раба. В ту минуту, когда он выхватывал свой меч, Биррия опередил его, пронзив ему плечо копьем. Клодий упал; его подняли и отнесли в ближайшую харчевню.

Заслышав позади себя шум, Милон остановил колесницу и обернулся, чтобы узнать, что произошло, как вдруг увидел, что к нему приближается совершенно растерянный Фустен, предводитель его рабов.