Так прожили они лет пятнадцать, пока однажды утром дела не призвали священника в Арль; он стал выяснять, не должен ли вот-вот появиться на свет какой-либо младенец, не собирается ли в ближайший день выйти замуж какая-нибудь девица. Услышав отрицательный ответ, кюре убедился, что ему можно уехать без всяких помех. Правда, в деревне был один больной, но врач заверил священника, что тот доживет до его возвращения. Кюре уехал, совершенно успокоенный.
В тот же вечер больной умер.
Легко представить, какой переполох поднялся в деревне Святых Марий. Усопший, не пожелавший дождаться кюре, чтобы умереть, не мог ждать его, чтобы быть похороненным, так как тот должен был отсутствовать дня три-четыре. Послать за ним было невозможно — деревня Святых Марий сообщается со всем остальным миром только через Арль: раз в неделю гонец из нее отправляется в город Константина. Кюре как раз и дожидался этого дня, чтобы воспользоваться лошадью гонца, и уехал, сидя на крупе позади него.
Родственники усопшего прибежали к брату кюре, чтобы изложить ему, в каких затруднительных обстоятельствах они оказались. Бывший рулевой выслушал их до конца, а затем сказал:
— Только-то и всего?
— Черт побери! На наш взгляд, этого вполне достаточно! — отвечали они.
— Умерший не был камизаром? — спросил церковный сторож.
— Нет, нет, он был католик, как мы с вами.
— Тогда в чем же дело? Пришлите мне кого-нибудь, чтобы звонить к службе и устроить песнопение, а я совершу обряд похорон так же хорошо, как мой брат, ручаюсь вам!
— Вот это да, — обрадовались родственники, — а мы о таком и не подумали! Все верно!
Они отправились за покойным, а достойный моряк тем временем переоделся в капитанской каюте в священнические одежды. Мессу отслужили, мертвого похоронили; на церемонии присутствовала вся деревня, все усердно молились у могилы, и ни один из присутствующих не высказался неодобрительно ни о церковном стороже, ни об усопшем.
Вернувшись домой, кюре поинтересовался, что слышно о больном.
— Больной? — откликнулся рулевой. — Он в нижней части трюма.
Этим все было сказано, и добрый кюре воспринял случившееся столь же спокойно, как и остальные, и даже обрадовался тому, что теперь в случае его отсутствия или болезни ему есть замена.
А теперь перенесемся через четырнадцать веков и перейдем от Святых Марий к рыцарю Дьёдонне де Гозону.
Рыцари ордена Святого Иоанна Иерусалимского, основанного, как это всем известно, Жераром Танком, прованским дворянином, родовое гнездо которого мы позднее отыщем в Мартиге, в четырнадцатом веке жили на острове Родос и носили его имя. Название «Родос» произошло от финикийского слова Rod, означающего «змея». Такому названию есть объяснение, которое заключается в том, что с незапамятных времен землю Колосса заселяло несметное множество рептилий.
Справедливо будет сказать, однако, что число змей сильно уменьшилось за двести лет, прошедших с того времени, как воинственные монахи обосновались на острове, ввиду того, что в часы досуга рыцари, дабы не потерять сноровку, немилосердно охотились на них. Вследствие этих энергичных действий командорство сочло себя почти что избавленным от подобных врагов, как вдруг однажды на острове появился дракон таких огромных размеров и такого чудовищного вида, что рядом с ним знаменитый змей Регула выглядел бы обыкновенным ужом.
Рыцари оставались верны своим традициям, хотя следовать им было крайне опасно. Многие вызвались отправиться на битву с чудовищем; один за другим они покидали город, чтобы сразиться с врагом в долине, где у него была пещера. Однако из всех, кто ушел, не вернулся ни один, причем, как это всегда происходит в подобных случаях, погибали самые доблестные. Великий магистр ордена Гелион де Вильнёв пришел в такое отчаяние от итога этих первых попыток, что он запретил всем рыцарям, находившимся под его началом, под угрозой лишения звания вступать в поединок со змеей, утверждая, что подобное бедствие могло быть послано лишь Господом и, следовательно, только духовным оружием, а не мирским, с ним можно сражаться. И тогда рыцари прекратили свои вылазки, к великому разочарованию чудовища, уже привыкшему ко вкусу человеческой плоти и вынужденному вновь вернуться к употреблению плоти всего-навсего быков и баранов.
Между тем на Родос прибыл рыцарь из Камарга по имени Дьёдонне де Гозон; это был рыцарь одновременно весьма смелый и весьма благоразумный, однако прежде он сражался только на Западе, а потому ему пришло в голову показать своим товарищам, на что он способен, вступив в битву с драконом; но, отличаясь, как мы уже говорили, не только храбростью, но и рассудительностью, он решил, что не стоит рисковать жизнью так неосторожно, как это делали до него другие, и, прежде чем вступать в бой, надо понять, с каким врагом придется иметь дело.
В соответствии с этим Дьёдонне де Гозон собрал самые точные сведения о чудовище, какие только можно было раздобыть, и выяснил, что оно живет в болоте в двух льё от города. Около одиннадцати часов утра, то есть в самое жаркое время, оно выползает из своей пещеры, греется на солнце, распуская свои гигантские кольца, и лежит на месте до четырех часов, подстерегая добычу, потом заползает в пещеру и не появляется вплоть до следующего дня.
Однако для Гозона этих сведений не было достаточно: он хотел увидеть змею своими собственными глазами. И вот однажды утром он вышел из города и направился к болоту, причем вместо оружия в руках у него были карандаш и лист бумаги. Не доходя тысячи шагов до пещеры, он отыскал надежное укрытие, откуда можно было все видеть, не будучи замеченным, и, притаившись там с карандашом и листом бумаги в руках, стал ждать, когда чудовищу будет угодно подышать свежим воздухом. Змея была исключительно точна в своих привычках; в урочный час она выползла из пещеры, бросилась на быка, отважившегося вступить в ее владения, заглотнула его целиком в свой огромный желудок, и, довольная тем, как складывается день, принялась переваривать добычу, лежа на солнцепеке в пятистах шагах от того места, где прятался Гозон.
Так что у рыцаря было достаточно времени, чтобы нарисовать изображение дракона — тот позировал, словно модель; Гозон с предельной тщательностью воспроизводил малейшие подробности его внешнего вида; закончив рисунок, рыцарь удалился с теми же предосторожностями, с какими он появился, и вернулся в город.
Друзья стали расспрашивать его, видел ли он змею. Гозон показал им свой рисунок, и даже те, кто лишь мельком видел чудовище, признали, что изображение его очень точное.
На следующий день Гозон вновь покинул город и спрятался в своем укрытии. Вечером он вернулся в тот же час, что и накануне, и на вопросы других рыцарей, что он делал, ответил, что ему удалось внести кое-какие поправки в рисунок, сделанный накануне. Все захохотали.
Наутро он снова отправился в поход, приняв те же предосторожности, и по возвращении так же отвечал на расспросы. Рыцари сочли своего товарища безумным, и больше им не интересовались.
Такое повторялось три недели; за это время молодой рыцарь досконально изучил змею. После этого он испросил у великого магистра ордена отпуск на пол года и, получив его, вернулся в свой замок Гозон, стоявший на Малой Роне, в Камарге.
Все очень обрадовались его возвращению, особенно два его великолепных бульдога: это были породистые псы, приученные удерживать на месте быков, пока управляющий замком клеймил их раскаленным железом. Гозон тоже был рад встрече с ними, поскольку у него были замыслы на их счет, однако, опасаясь, что псы могли потерять навыки в его отсутствие, натравил их на двух-трех быков, которых они тут же одолели.
В тот же день, уверившись, что псы станут ему именно такими помощниками, в каких он нуждался, Гозон принялся за работу.
Руководствуясь рисунком, который он сделал с натуры и раскрасил в природные цвета, Гозон изготовил настолько точное чучело змеи, что оно имело те же размеры, ту же окраску и тот же внешний облик, что и настоящее чудовище; кроме того, с помощью внутреннего механизма он наделил его способностью так же двигаться; затем, когда автомат был готов, Гозон приступил к тренировке лошади и собак.
