Я вернулся к себе, вполне удовлетворенный этим объяснением.
Поскольку на борту перевозного судна нам подали отвратительный завтрак, мы поинтересовались, где можно будет пообедать, и нам ответили, что это можно будет сделать в городе Бук. Не представляя себе всего своеобразия города Бук, мы поднялись на крышу судна, пребывая в полной уверенности, что нам удастся пообедать.
Наверх мы забрались для того, чтобы полюбоваться пейзажем; дело в том, что, когда прокладывали канал, землю откидывали в обе стороны, отчего образовались насыпи, и потому у всякого, кто сидит на палубе, создается впечатление, будто он движется внутри глубокой колеи.
Пейзаж, впрочем, был по-своему интересным, хотя и однообразным: справа — Камарг, где, согласно поговорке, «охотнику не найти камня, чтобы бросить в свою собаку», слева — равнина Кро, в буквальном смысле слова устланная камнями.
Камарг, или Лагерь Мария — Caii Marii Ager[64] (хотя, возможно, этимология и другая), называют Дельтой Роны; это означает, что географы усматривают в его форме сходство с греческой буквой «Л», а в этом не меньше оснований, чем усматривать в форме Италии сходство с треугольником — как Полибий; с дубовым листком — как Плиний; или с сапожком — как г-н Пике. Камарг — огромная заболоченная равнина, которую море заливало две тысячи лет назад, но кажется, что оно отступило только вчера. Бесчисленные стада белых лошадей и черных быков, одинаково диких и косматых, по колено увязают там в густых темно-зеленых зарослях, кое-где испещренных крупными желтыми и красными цветами, высоким остролистным тростником и искривленным тамариском. Местами посреди этих французских Понтийских болот встречается бедная лачуга, в которой охотник, заблудившийся в этих безлюдных пространствах, наверняка может обрести скромный приют. У местных крестьян есть только немного хлеба и воды, но половину того и другого они отдают тем, кто голоден и томим жаждой.
Камарг, при всей своей необитаемости и непригодности для обитания, богат, тем не менее, религиозными сказаниями и памятными событиями: одни связаны с деревней Святых Марий, для краткости называемой просто деревней Святых, а другие — с рыцарями ордена Святого Иоанна Иерусалимского.
Деревня Святых Марий, прежде называвшаяся деревней Нотр-Дам-де-ла-Мер, своим новым названием обязана королю Рене. Король Рене, будучи поэтом, знал старинное провансальское предание о том, что после смерти Христа иудеи посадили в лодку Марию Магдалину, двух Марий, Марфу, Маркеллу, их служанок, Лазаря и Максимина и, дождавшись бури, пустили лодку в открытое море, чтобы погубить всех вместе. Но Господь Бог не оставил своих верных слуг. Море успокоилось, и слабый ветер отогнал суденышко далеко от берега. В течение всего времени плавания, длившегося целый месяц, Господь дважды в день сыпал на них манну Небесную. Наконец, в один прекрасный вечер, святые мужи и святые жены пристали к берегу на самом краю Камарга, возле бедной деревушки, где жило несколько рыбаков. Оттуда Мария Магдалина направилась в Сент-Бом, Марфа — в Тараскон, где мы видели ее гробницу, святой Максимин — в Арль, святой Лазарь — в Марсель. Что касается двух Марий и Маркеллы, то они остались в деревне Нотр-Дам-де-ла-Мер, где и умерли, обратив перед тем местных жителей в христианскую веру.
Король Рене не только знал это предание, но переложил его в стихи, положил его на музыку и изобразил его на картине; и вот, чтобы возблагодарить его за это, однажды ночью к нему явились святые жены из деревни Нотр-Дам-де-ла-Мер, повелели ему отправиться на поиски их мощей, сообщив точное место, где они находились, и приказали вырыть их и возвести для них достойную гробницу. Понятно, что добрый король Рене не стал ждать, когда это повеление будет повторено. На рассвете он сел на коня, повесил на бок себе свой кошелек, всегда полный, когда он выезжал с ним из дома, и всегда пустой, когда он туда возвращался, взял альбом, чтобы по дороге зарисовывать красивые лица крестьянок, и направился в Нотр-Дам-де-ла-Мер.
Разумеется, король Рене нашел мощи в указанном месте. И по этому случаю он сменил прежнее название деревни Нотр-Дам-де-ла-Мер на новое — Святых Марий, — более соответствующее святыням, которыми она владела.
Весть об обретении мощей широко распространилась по всей Франции, всей Италии и всей Испании, а потому со всех краев в деревню хлынуло такое количество паломников, что каждый дом превратился в постоялый двор, а хозяин каждого постоялого двора стал богачом. Подъем благосостояния этого святого места длился до середины шестнадцатого века, но в это время началась Реформация, за Реформацией последовало сомнение, а за сомнением — безверие. Когда началась Французская революция, жители деревни ожидали гонений, но те обошли их стороной. С той поры ее обитатели полностью разорились.
И в самом деле, несмотря на ежегодное выставление святых мощей, праздничный день которого в прежние времена приносил столько денег, что их хватало на целый год, бедное селение умирает теперь за неимением паломников, и потому его жители вынуждены зарабатывать себе на жизнь прежним ремеслом, то есть трактирщики снова сделались рыбаками; однако с появлением пароходов море стало настолько скупиться на рыбу, что доставляет этим несчастным лишь скудное пропитание. Истощенные и голодающие, они не уходят со своих мест, потому что их кров — это кров их предков, потому что они родились в этом месте и должны здесь умереть. Но если какой-нибудь дом рушится, его не восстанавливают: жившая в нем семья разваливается и отправляется нищенствовать; так что постепенно деревня стирается с лица земли и через пятьдесят лет от нее останется лишь церковь, а через три-четыре века — только предание.
Пока мы были в Арле, в селении Святых Марий произошла весьма любопытная история, по которой можно составить достаточно ясное представление об обитающих там людях.
У старого кюре церкви Святых Марий, рядом с которой находится чудодейственный колодец, вырытый ими и дающий, хотя он расположен всего в ста шагах от моря, превосходную воду, был брат, некогда служивший рулевым на военных судах; отслужив положенный срок, славный моряк, любитель покурить и крепко выпить, вернулся домой, располагая для оплаты своих дорогостоящих привычек лишь маленькой пенсией в двести пятьдесят франков. Однако кюре, которому и самому едва хватало на жизнь, взял брата к себе, поставив ему единственное условие: воздерживаться от брани. Рулевой пообещал брату все, что тому было угодно, но, как известно, привычка — вторая натура, и он продолжал браниться сильнее прежнего. Вначале кюре пенял ему, потом стал довольствоваться тем, что осенял себя крестным знаменем, а вскоре и вовсе перестал что-либо предпринимать, благочестиво доверив брата снисходительности Господа, карающего только злой умысел, а у старого моряка сердце было золотое, и он не питал ни единого недоброго намерения в течение всей своей жизни.
Так все и тянулось лет пять или шесть, а в конце шестого года умер церковный сторож. Поскольку покойный совмещал должности сторожа, певчего и ризничего, то освободившееся место было весьма выгодно: оно приносило твердый доход в сто франков, не считая вознаграждений за крестины, свадьбы и похороны.
Кюре рассудил, что сто пятьдесят или двести франков в год — совсем не лишние в их доме, и предложил это место своему брату. Тот согласился на условии, что кюре будет отдавать ему распоряжения в морских терминах, ибо основывался на истине, что приобретать новые привычки куда легче, чем терять старые. Кюре, не увидев в этом ничего неугодного Господу, пошел на такую уступку, и уже в следующее воскресенье, рулевой, облаченный в церковное одеяние, с посохом в руках, степенно прохаживался взад и вперед, а когда настал момент читать апостольское послание, очень ловко справился с Евангелием, пройдясь по нему с бакборта на штирборт. Какое-то время доброго кюре смущало, что ризницу называют капитанской каютой, а дарохранительницу — хлебным чуланом, но он привык к этому, как и ко многому другому. Господь Бог явно счел все это за благо, ибо он вознаградил обитателей священнического дома, наделив братьев крепким здоровьем.
