Невозможно передать впечатление, производимое при лунном свете этими исполинскими руинами. Конечно, в Италии можно увидеть более масштабные развалины, и размеры цирка, построенного Титом, значительно больше, чем у цирка Антонина^[44], но туда вы приходите, постепенно готовясь к ожидающему вас зрелищу. Чтобы попасть в цирк Тита, вам нужно пройти пантеон Агриппы, развалины Капитолия и арку Тита, не говоря уже о том, что вы находитесь в Риме, городе великих людей и великих деяний. Но в Ниме, в центре нашей современной Франции, на земле, где ни одна веха не готовит вас к мысли увидеть эти удивительные обломки забытой цивилизации, остов исполина превосходит все предвидения разума, все пределы воображения, все возможные домыслы.

Ребуль сразу же заметил, какое впечатление произвело на меня увиденное.

— Теперь вам больше никто не нужен, — сказал он. — То, что могу сказать вам я, не идет ни в какое сравнение с тем, что вам скажут эти руины. Я оставляю вас с призраком ушедшего мира: беседуйте с ним!

Я с поклоном протянул ему руку. Он прошел через вомиторий. Какое-то время я еще слышал, как раздавались его шаги, потом они стали удаляться и наконец смолкли; я остался один в полной тишине.

Ночь была прекрасна, хотя и немного облачна: луна, принявшая форму полного диска, пронизывала прозрачный воздух Юга своими бледными и холодными лучами, освещавшими, тем не менее, все вокруг; было похоже на северные сумерки. Время от времени внезапно начинал дуть мистраль, врываясь в галереи, хлопая крыльями, подобно орлу, и выходя наружу сквозь щели, пробитые в стенах древнего сооружения то ли рукой человека, то ли поступью времени. В этих звуках было что-то неясное, холодящее душу и вызывающее дрожь: в них слышались то завывания диких зверей, то стоны гладиаторов; к тому же порой между луной и землей пробегало огромное облако, и тогда на Арены опускался мрак, напоминавший черную прозрачную ткань на гробе; на какое-то время все очертания терялись во тьме, но затем мало-помалу, как если бы рука Господа тянула за край саван, труп снова становился виден, распростертый и изувеченный.

Я провел так два часа, мысленно воссоздавая лежавшее в развалинах сооружение и ушедший в небытие мир; все зрительские места, которые занимало это великое поколение римлян, были еще хорошо видны, и их снова можно было бы заполнить. Четыре первые ряда скамей, начиная снизу, предназначались для самых именитых людей колонии; места там были отделены друг от друга, и каждое знатное семейство располагало своей собственной скамьей, помеченной его именем. У северного входа находилось консульское возвышение, а у южного входа — ложа жриц. Над ними находились два темных свода, под которыми в случае дождя укрывались те, кому отдавали предпочтение цезарь и Бог. Следующие десять рядов скамей, отделенные стеной от первых четырех, предназначались для всадников, входивших туда и выходивших оттуда через сорок четыре выхода. Еще десять рядов предназначались для простого народа, попадавшего туда через тридцать вомиториев; наконец, чернь и рабы размещались на самом верху этой перевернутой спирали, стоя скученно у самого аттика, в котором устанавливали опоры, поддерживавшие веларий.

В праздники, то есть в те дни, когда должна была пролиться кровь, тридцать тысяч зрителей заполняли скамьи, переполняли вомитории и цеплялись за балки. Но иногда случалось так, что, в то время когда дикий зверь и человек начинали сражаться друг с другом, налетала буря, дождем и сверканием молний обрушиваясь на амфитеатр. Тогда гладиатора возвращали в темницу, а льва — в звериную яму; тридцать тысяч зрителей стихийно вставали с мест и переходили из огороженного пространства в галереи. Дождь лил тогда только на камни, и можно было бы подумать, что цирк пуст, если бы из-под сводов галерей не слышался людской гул, напоминавший жужжание пчел в улье. Тем временем зверь зализывал свои раны, а человек вытирал свою кровь; но стоило лучу солнца вновь проглянуть и высушить ряды скамей, расположенных отлого, чтобы дать стечь с них воде; стоило песку впитать воду, а консулу снова появиться на своем месте, тридцать тысяч зрителей возвращались через сотню вомиториев, снова заполняли ряды и рассаживались по своим местам, короткое время пустовавшим, а решетка арены снова открывалась, пропуская льва и гладиатора.

В том месте, где я сидел, амфитеатр, как оказалось, сохранился лучше всего; подо мной вели вниз до самой земли, без всякого перерыва, двенадцать или пятнадцать рядов скамей. Я спустился по этой исполинской лестнице, верхняя ступень которой тянулась по окружности на тысячу пятьсот футов, и оказался на арене. В ее ограждении еще видны находящиеся с противоположных сторон проемы, через которые должны были выходить сражавшиеся.

Во времена нашествия варваров вестготы сочли амфитеатр, который насчитывал в ту пору не более трех веков, превосходно сохранившимся и превратили его в цитадель; в соответствии с новым предназначением амфитеатра они построили у его восточного входа две башни, простоявшие вплоть до 1809 года. За его стенами в свою очередь укрылись сарацины, разбитые Карлом Мартеллом при Пуатье. Победитель преследовал их до самой цитадели, и почти вся наружная часть исполинского сооружения хранит следы костров, разожженных осаждающими. После того как враг был изгнан, в древней крепости обосновался гарнизон, и это положило начало сообществу Арен, которое состояло из рыцарей, связанных между собой клятвой стоять насмерть, защищая крепость. Эти рыцари в свою очередь были изгнаны вследствие волнений в городе, и народ, шедший по стопам всех, создал внутри стен амфитеатра поселение, которое еще существовало в 1810 году и состояло из трехсот домов, заселенных двумя тысячами обитателей.

Не знаю, сколько еще времени я провел бы в этих величественных руинах, если бы не пробило три часа ночи. Я понял, что наконец пришла пора уходить оттуда. Разбудив привратника, я с огромным трудом добрался до гостиницы.

ЭГМОРТ

На следующий день во время нашего завтрака к нам явился хозяин гостиницы.

— Господа, разумеется, приехали в Ним на ферраду? — произнес он.

— А что это такое? — спросил я.

— О сударь, это большой праздник!

— А что происходит во время этого праздника?

— Клеймят быков из Камарга.

— А где?

— В цирке.

— И когда состоится праздник?

— В ближайшее воскресенье.

Мы с Жаденом переглянулись; нам очень захотелось посмотреть ферраду, но, к сожалению, наше время было ограничено: дело происходило в среду, и оставаться в Ни-ме до воскресенья мы никак не могли. Мы поделились своими соображениями с хозяином.

— А нет ли у господ намерения совершить прогулку по окрестностям Нима?

— Мы рассчитывали отправиться в Эгморт и Сен-Жиль.

— Ну и прекрасно! Господа могут уехать сегодня, переночевать в Эгморте, пробыть там завтра и послезавтра и вернуться сюда через Сен-Жиль.

— Что вы скажите на это, Жаден?

— По-моему, наш хозяин — великолепный стратег.

— Прекрасно! Тогда запрягаем лошадь в кабриолет и едем!

Я на минуту забежал к Ребулю, который должен был прийти к нам, чтобы знакомить нас с Нимом, и рассказал ему о нашей новой затее; он ее одобрил, высказав сожаление, что не может нас сопровождать. Эгморт был городом, к которому он испытывал особое расположение; Эгморт был тем источником, где он черпал поэтические образы, когда его вдохновение иссякало; наконец, именно Эгморт вдохновил Ребуля на создание самых лучших его стихов; он любил этот город, как любят чахоточную любовницу, умирающую на ваших глазах. Словом, даже не будь у меня уже давно стремления повидать город святого Людовика, восторг Ребуля внушил бы нам желание совершить паломничество во французскую Дамьетту.

Полчаса спустя мы во весь дух катили по дороге, ведущей к Монпелье.

Кабриолет мог довезти нас только до Люнеля: в Эгморт, несчастный затерянный город, не притягивающий к себе никакую торговлю, вела лишь проселочная дорога; чтобы посещать его, нужно быть историком, художником или поэтом. По мере того как мы продвигались вперед, местность выравнивалась, что указывало на близость моря. Вскоре мы оказались посреди огромного болота, местами с большими лужами воды, посреди которых возвышались островки камыша и тамариска. Слева на горизонте виднелся высокий красивый лес пиний — цариц южной растительности; у опушки леса, напротив нас, сверкала лазурная полоса — это было море; наконец, справа от нас, отбрасывая тень на одинокую ферму, высился лесной массив, за которым прятался город, куда мы направлялись. Чем дальше мы продвигались, тем более унылым и тихим становился пейзаж: ни одно живое существо, если не считать испуганной нами цапли, поднявшейся с пронзительным криком, и белой чайки, безмятежно покачивавшейся на воде, не наполняло движением это безлюдье. В конце концов мы оказались на насыпной дороге, проложенной между двумя прудами, огромными, как озера. На этой дороге стояла башня^[45], современница святого Людовика, по-видимому открытая кому угодно и никем не охраняемая, окрашенная в тот чудный цвет сухих листьев, который южное солнце придает озаряемым им зданиям. Тем не менее, подойдя ближе, мы увидели, что рядом с башней приподнимается кто-то вроде таможенника — то был измученный лихорадкой страж этого прохода среди болот; однако, увидев по нашему платью и багажу, что мы не контрабандисты, он снова опустился на стул, поставленный на солнце и прислоненный к стене. Лежавшая рядом с ним собака явно подвергалась, как и ее хозяин, воздействию смрадного воздуха этого печального обиталища; пара эта была воплощением печали и удивительным образом соответствовала окружающей местности. Мы подошли к нему и, чтобы завязать разговор, спросили у него, далеко ли еще до Эгморта. Он ответил, что минут через десять ходьбы мы издали увидим город, а через три четверти часа доберемся до него. Тогда мы поинтересовались, давно ли он пребывает на своем посту, и выяснили, что вот уже четыре года. Прибыл он сюда крепким и здоровым, но всего четыре лета, проведенные им здесь, привели его в то состояние, в каком мы его застали. Несчастный умирал, находясь на казенном коште. Надо признать, что обходился он правительству недорого: ему платили сто экю в год. Мы были поражены тем, что, зная, насколько вредна эта местность, он согласился на такую работу. «А что вы хотите, — отвечал он, — жить-то надо!»