— А вы сами кто? — поинтересовался Жаден.

— Мы жандармы авиньонской бригады.

— А мы путешественники, сбившиеся, как видите, с пути.

— А паспорта у вас есть?

— Конечно.

— Предъявите их.

Жаден полез в карман, но я удержал его.

— Ни в коем случае! — предостерег я его шепотом.

— Почему? — спросил он, тоже понизив голос.

— Да потому, что, если у нас есть паспорта, жандармы оставят нас на дороге и мы напрасно будем стучаться в городские ворота — нам их не откроют; тогда как если паспортов нет, нас арестуют и препроводят в Авиньон; мы победоносно въедем туда в сопровождении жандармов, а оказавшись в городе, предъявим свои документы и поблагодарим этих господ за их любезность.

— Вот это да! — протянул Жаден.

— Ну что там? Где ваши паспорта? — спросил жандарм, который, услышав наш разговор вполголоса, решил, что мы изыскиваем средство уклониться от его бдительного надзора.

— А зачем вам их предъявлять? — заметил я. — У вас же глаза не совиные, и в темноте вы не сможете ничего прочесть.

Тут уже оба жандарма, в свою очередь, начали совещаться друг с другом; надо полагать, они пришли к соглашению, потому что вскоре тот же голос насмешливо произнес:

— Вы правы, сударь; однако, с вашего позволения, мы проводим вас туда, где будет светло.

— И куда же?

— В Авиньон.

— В этот час ворота города закрыты.

— Для путешественников, но не для арестантов. Так что поворачивай назад, парень! — обратился он к кучеру. — Трогай, да поживей, поскольку здесь не жарко!

Он сам взялся за удила нашей лошади, заставил ее развернуться в обратном направлении, встал по одну сторону нашего экипажа, его товарищ — по другую, и мы покатили по той самой дороге, которая была только что так бесполезно нами проделана.

— Однако, — воскликнул я, опасаясь показаться малодушным, — это возмутительное превышение власти, и по приезде в Авиньон я буду жаловаться!

— Вы вольны это сделать.

— А когда мы попадем в Авиньон?

— Надеюсь, что через час. Давай, кучер, рысью, рысью, не то я приласкаю круп твоей лошади острием моей сабли. Давай! Давай! — продолжал жандарм, сопровождая действием свою угрозу.

Наша карета стремительно понеслась.

Чудесный жандарм! Я бы попросил у него разрешения его обнять, будь у меня уверенность, что он мне откажет в этом.

Все, что он нам говорил, было истинным, как Евангелие. Через час снова стала видна черная масса, от которой мы отдалились за несколько часов до этого. Наш эскорт углубился в аллею деревьев, ветви которых так затемняли дорогу, что, проехав совсем рядом с ней, мы не смогли ее различить. Спустя несколько минут после того, как пробило полночь, мы постучались в ворота Авиньона. Привратник поднялся с ворчанием и осведомился, кто стучит в такой поздний час. Жандармы назвали себя. Тотчас же ворота распахнулись, пропуская представителей власти и бродяг, которых они привезли с собой; затем мы услышали, как привратник закрыл за нами обе створки ворот, повернул ключ и задвинул засовы. Мы вздохнули с облегчением, ибо раз уж мы оказались внутри города, нас почти что наверняка не могли выставить из него.

— А теперь, господа, — произнес чудесный жандарм, спешившись и подойдя к нашей карете, — надеюсь, вы не станете долее противиться и предъявите мне ваши паспорта.

— Разумеется нет, — ответил я, протягивая ему свой паспорт и паспорт Жадена, — вы можете убедиться, что они в порядке.

Жандарм взял их, вошел в комнатушку привратника, внимательно изучил их и, видя, что придраться не к чему, вернул нам.

— Вот, господа, — произнес он. — Тысяча извинений за то, что доставили вас сюда таким образом.

— Какие могут быть извинения? — отвечал ему я. — Напротив, тысяча благодарностей, славные господа! Если бы не вы, нам бы пришлось ночевать в открытом поле, тогда как благодаря вам мы будем ночевать в гостинице «Пале-Рояль», если вы будете настолько любезны, что укажете нам ее.

— Мы направляемся в ту же сторону, господа, и если вам угодно, чтобы мы по-прежнему служили вашим эскортом, то мы доставим вас прямо к дверям господина Мулена.

— Охотно, при условии, что эскорт согласится принять десять франков, чтобы выпить за наше здоровье.

— Нам запрещено получать что-либо сверх жалованья, предоставляемого нам правительством. Так что если хотите, заплатите что-нибудь этому славному человеку, которого мы потревожили.

Я был в замешательстве от такого бескорыстия, но Жаден, скептик по природе, обратил мое внимание на то, что привратник заодно был еще и виноторговцем, а это заставляло думать, что десять франков, перейдя в другие руки, не изменят своего первоначального предназначения.

Я раз и навсегда предупреждаю своих читателей, что Жаден — безбожник, не верящий ни во что, даже в добродетель жандармов.

Как бы то ни было, наши жандармы честно сдержали свое слово и мы высадились у дверей гостиницы «Пале-Рояль».

Так состоялся наш въезд в Авиньон, о котором его историк Франсуа Нугье говорит, что «благородство города кроется в его древнем происхождении, приятность — в местоположении, величие — в высоте и крепости стен, благополучие — в плодородии почвы, очарование — в мягкосердечии его жителей, дворцы его поражают роскошью, широкие улицы — красотой, знаменитый мост — хитроумием устройства, торговля наделяет его богатством, а все это вместе делает его славным во всем свете».

КОМНАТА НОМЕР ТРИ

Несмотря на поздний час нашего прибытия, вскоре мы получили, благодаря расторопности нашего хозяина, пылающий камин и приличный ужин. Когда мы согрелись и насытились, он позвал слугу и велел ему приготовить для меня комнату № 1.

— Если для вас это безразлично, — сказал я ему, — не предоставите ли вы мне комнату номер три?

— Та, что я вам предлагаю, — отвечал он, — лучше и к тому же выходит на улицу.

— Это не столь важно, — заметил я, — мне нужна именно комната номер три.

— Обычно мы ее предоставляем только тогда, когда все остальные комнаты заняты.

— Даже когда ее у вас просят?

— Никто не просит об этом без веской причины, и если она у вас есть…

— Я крестник маршала Брюна.

— Тогда я понимаю, — произнес хозяин. — Проводите господина в комнату номер три! — распорядился он.

И в самом деле, я уже давно дал себе слово совершить траурное паломничество, которое в настоящее время выполнял. Маршал Брюн был одним из немногих друзей отца, оставшихся ему верными, когда тот, приняв в Египте сторону генерала Клебера, оказался в немилости у Наполеона; более того: после смерти моего отца-изгнанника, он единственный осмелился ходатайствовать, хотя и тщетно, перед императором о помещении меня в военное училище и вплоть до 1814 года предоставлял нам трогательные, но бесплодные доказательства того, что моя мать и я не забыты им. Во времена потрясений, последовавших за двумя реставрациями, мы потеряли его из вида и не знали, где он находится, как вдруг по всей Франции прокатилось страшное известие об убийстве маршала Брюна!..

Хотя я и был в ту пору ребенком, ведь мне было всего одиннадцать лет, новость произвела на меня глубочайшее впечатление. Я привык все время слышать от матери, что маршал Брюн — единственная моя опора в будущем, и мне казалось, будто я во второй раз лишился отца. Чем сильнее горе давит на юное сердце, тем неизгладимее след оно оставляет на нем. С этого времени ведут начало скорее инстинктивная, чем основанная на голосе разума ненависть, которую я испытывал к Реставрации, и первые ростки мировоззрения, которое, разумеется, могло изменяться у меня по мере становления моего гражданского самосознания, но, вероятно, навсегда заложило основу моих политических верований.

Так что нетрудно понять, с каким чувством открывал я дверь комнаты, где испустил последний вздох тот, кто клялся перед Богом быть мне вторым отцом и, насколько это от него зависело, сдержал свое слово. Мне казалось, что в этой комнате должно было сохраниться что-то роковое, вроде запаха крови. Я быстро огляделся вокруг и с удивлением обнаружил, что она заурядна и приятна на вид, как самая обыкновенная комната. В камине, расположенном напротив двери, ярко пылал огонь; белые занавески закрывали окна, через которые ворвались убийцы; голубые бумажные обои выставляли напоказ крупные безвкусные цветы. Две парные кровати манили ко сну; одним словом — комната как комната. Однако между камином и кроватью на высоте примерно трех с половиной футов виднелась круглая ямка глубиной с палец: это было пулевое отверстие, единственный оставшийся след убийства.