Римляне еще могли переправиться через Изер и укрыться в городе, основанном Секстием, но они уже прослыли в Галлии непобедимыми, и такое отступление опозорило бы их. Фабий предпочел рискнуть всем, чтобы сохранить славу знамен, увенчанных орлами; он отдал приказ войскам занять позицию на середине склона горы и, распорядившись перенести консульские палатки на ее вершину, спокойно наблюдал, как будет происходить переправа огромного войска врага. Битуит приказал соорудить свайный мост, и по нему за первый день пререправилось примерно сорок тысяч человек. Однако, рассудив, что потребуется пять дней, чтобы все войско оказалось на другом берегу, он отдал приказ в течение ночи скрепить цепями лодки и устроить на них настил; утром римляне увидели, что уже половина галльской армии заполнила равнину между ними и Изером. И тогда Домиций спросил Фабия, не пора ли атаковать противника, но тот ответил ему: «Пускай переправляются; всех, кого сможет держать на себе эта земля, она же и покроет». В одиннадцать часов утра римляне стояли напротив сташестидесятитысячного войска; еще сорок тысяч человек находились на другом берегу реки и спешно переправлялись через нее. Фабий понял, что момент настал: он велел протрубить начало сражения и поднять знамена, увенчанные орлами.

В ту же минуту ряды галльского войска расступились и появился Битуит, облаченный в великолепные доспехи и в яркую накидку, восседающий на серебряной колеснице, в окружении царской своры, состоящей из множества сопровождаемых псарями бойцовых собак, которым предстояло занять место на правом крыле войска. Битуит обвел взглядом четыре римских легиона, прижавшихся друг к другу и едва покрывающих собой подножие горы; увидев, сколь немногочисленно войско римлян, царь арвернов расхохотался и отдал приказ наступать на них. «Может быть, тебе лучше подождать, пока переправятся остальные твои воины?» — обратился к нему один из его военачальников. «Подождать? К чему?! — воскликнул Битуит. — Врагов едва хватит на обед моим псам!»

Застыв в неподвижности, словно скалы, римляне смотрели, как на них накатывается это бурлящее море; но как только противник оказался в пределах досягаемости дротика, кавалерия рассредоточилась по флангам, а легионы расступились, открывая проход пращникам и лучникам. Туча стрел и камней обрушилась на галлов, однако это был слишком слабый отпор, чтобы остановить наступление подобной людской массы. Войска сошлись, и битва началась: кавалерия — против кавалерии, пехотинцы — против пехотинцев; сшибка была ужасной, а схватка — страшной. Наконец, через час после начала битвы стало казаться, что центр римских войск отступает. Битуит приказал спустить в брешь, образовавшуюся перед его колесницей, собак, чтобы они растерзали побежденных; в ответ на это Фабий приказал своему центру расступиться, и тогда Битуит и его приближенные увидели перед собой слонов. По команде своих погонщиков слоны двинулись вперед по десять в ряд, проникли в самую середину галльского войска, а там, разделившись на четыре группы, бросились в четыре разные стороны, сокрушая все на своем пути и топча людей, словно колосья. И в ту же минуту собаки, движимые естественным для зверей инстинктом, который заставляет их нападать скорее на животных, чем на людей, кинулись на слонов. Придя в ярость от укусов, слоны бросились врассыпную куда попало, хватая и сокрушая без разбора людей, лошадей и собак и издавая крики, перекрывавшие шум схватки, подобно тому, как звуки грома перекрывают гул океана.

Воины Битуита впервые в жизни видели этих страшных животных; впрочем, они знали о них благодаря преданиям: их деды видели, как Ганнибал вел к Альпам сорок слонов, и рассказывали о них своим детям и внукам с суеверным ужасом, который те сохранили; вот почему, не зная, как сражаться против них, воины не осмеливались оставаться на своих местах; к тому же их лошади, не в силах перенести ни вида, ни запаха слонов, вставали на дыбы, круто поворачивались и убегали, унося с собой всадников. Какое-то время равнина походила на огромный цирк, где люди, лошади, собаки и слоны истребляли друг друга. И вскоре в рядах галлов воцарилось смятение; они кинулись к мостам — своему единственному пути отступления, но наплавной мост был построен не очень надежно: его цепи разорвались, настил провалился, и люди и лошади стали падать в лодки. Переполненные лодки погружались в воду, ничем не поддерживаемый мост развалился; и тогда толпа хлынула к другому мосту. Римляне собрали слонов и двинули их на эту людскую массу. Сто двадцать тысяч человек, согласно Титу Ливию, или сто тридцать, согласно Плинию, а возможно, сто пятьдесят, согласно Павлу (Эрозию, полегли на тесном пространстве, едва достаточном для того, чтобы вместить такое количество погибших, и протянувшемся от подножия горы до Изера. Сам же Битуит пересек Рону вплавь — без своих воинов, без слуг, в сопровождении лишь двух собак, и вернулся в горы, оставив в руках врагов свою колесницу и свой плащ.

После этого Фабий и Домиций воздвигли на вершине горы два храма: один — в честь Марса, другой — в честь Геркулеса, а также колонну, увенчанную трофеем из оружия, отнятого у галлов.

«Вещь неслыханная, — говорит Флор, — так как до этого римский народ никогда не попрекал поверженных врагов своей победой»: «Hie mos inusitatus fuerit nostris, nunquam enim populus Romanus hostibus domitis victoriam suam expro-bravit».^[27]

Наш завтрак был окончен, поле сражения осмотрено, и мы спустились со святой горы; затем мы перешли на другой берег Роны по первому подвесному мосту, построенному во Франции, и оказались в Турноне, у подножия замка герцога де Субиза.

Увидев это старое, наполовину разрушенное здание, я сделал все что мог, чтобы выведать у сторожей какие-нибудь предания о воинской доблести или поэтические сказания, но то ли они их не знали, то ли забыли, то ли в самом деле никаких значительных событий здесь не происходило, местные жители оказались такими же немыми, как развалины замка. Что же касается Турнона, то я вынужден придерживаться тех сведений, какие приводит Григорий Турский. Речь идет о том, как огромная скала, примыкавшая к горе и лежавшая на слое глины, соскользнула со своего основания, упала в Рону и, перегородив ее течение, вынудила реку совершить изгиб: отсюда и слово «Турнон». Передаю моим читателям этот каламбур шестого века в том виде, как я его слышал.

Впрочем, замок Субиз возведен на гранитной основе, объяснить присутствие которой на берегу реки чем-либо, кроме версии Григория Турского, весьма трудно.

Тем не менее, поскольку становилось поздно, мы предоставили решать вопрос, касающийся геологии, тем, кто обладает большей ученостью, чем наша, и отправились в Баланс. Через два часа ходьбы мы добрались до скалы Глен, которую не раз пытались убрать из Роны, так как она мешает судоходству. Этот камень — остатки замка Глен, осажденного и захваченного Людовиком IX. «Ибо, — говорит автор хроники его царствования, — владелец замка избивал, грабил и облагал чрезмерно высокими пошлинами всех, кто проходил через его замок или рядом с его замком». Уже второй раз на своем пути мы встречали след, который оставил святой король и который нам предстояло потерять в Эгморте.

Пока мы изучали эти исторические развалины, над которыми парил в грозовых тучах сокол, несколько дождевых капель упало на землю и послышались громовые раскаты; это предупреждение заставило нас поспешить и снова отправиться в дорогу; но с таким дилижансом, как наш, темнота и ливень застали нас несколько далековато от Баланса. Однако неудобство доставлял только дождь, так как мы ехали по дороге для экипажей и ни малейшей опасности сбиться с пути у нас не было, а потому мы примирились со своей участью. Мы стойко переносили дождь до той минуты, пока не заметили маленький кабачок и поспешили в нем укрыться.

Его заполняли посетители, которые, как и мы, были застигнуты грозой и спокойно ее пережидали, воздавая должное довольно приятному на вид местному белому вину. Промокшие до нитки и курясь с головы до ног, мы с Жаденом переглядывались, решая, стоит ли нам последовать их примеру. Вино Эрмитажа, выпитое нами сегодня утром на самом холме, мало располагало к трактирному пикету. Однако, по мере того как исчезала сырость, пропитавшая нашу одежду насквозь, нас стала охватывать потребность подкрепиться. И потому мы решили попросить у нашей хозяйки, как из необходимости, так и чтобы отплатить ей за гостеприимство, ломоть хлеба, полагающегося сыра и бутылку местного вина: все это было подано нам в ту же секунду.