Мы не стали бы так долго задерживать внимание на этом камне, по форме и предназначению ничем не отличающемся от обычных тавроболических жертвенников, если бы первая строчка надписи на нем и половина второй не оказались бы выскобленными. Это обстоятельство, на первый взгляд не представляющее интереса для археологии, тем не менее позволило определить точную дату установки этого камня, поиски которой в течение полувека заставляли браться за перо всех ученых департамента Дром. Аббат Шальё первым нашел разгадку: этот жертвенник, который был установлен во славу императора Коммода, прозванного, по словам Лампридия, Благочестивым за то, что он возвел в консульское звание любовника своей матери, подвергся порче, как все памятники, на которых стояло имя этого Отца отечества.
На следующий день после той ночи, когда Коммода отравили, в то самое утро, когда, чтобы покончить с ним, его задушили, Публий Гельвий Пертинакс, его преемник, собрал сенат и объявил ему, что Коммод был врагом сената, врагом отчизны и врагом богов: «Hostis senatus, hostis patriae, hostis deorum»[23]. В ответ на это те же самые люди, какие за два года до этого пожаловали Коммоду титул Отца отечества, постановили, что тело его следует выволочь баграми и сбросить в Тибр: «Corpus eius ut unco traheretur, atque in Tiberim mitteretur, senatuspostulavit»[24]. К сожалению, воплотить в жизнь это решение, достойное того, чтобы стать назидательным примером, не удалось, ибо новый император уже сделал распоряжения на этот счет, осмотрительно приказав, из опасения, что тот, кто смог воскреснуть после яда, сможет воскреснуть и после удавки, погрести тело Коммода. Сенат был глубоко огорчен тем, что ему не удалось выказать свою преданность Пертинак-су, но тогда поднялся Цингий Север и, перенося на изображения императора угрозы, с которыми он обрушивался на его труп, потребовал, как сенатор и как понтифик, в этом двойном качестве имевший ранее двойную возможность пожаловать Коммоду титулы Отца отечества и божественного императора, чтобы его статуи были уничтожены, а имя его соскоблено со всех общественных и частных зданий: «Censeo… statuas abolendas, nomenque ex omnibusprivatispublicisque monumentis eradendum»[25]
Пертинакс, воспротивившийся поруганию, которому хотели подвергнуть труп, не увидел никакой беды в том, чтобы нанести ущерб статуям; в итоге к закону, предложенному Цингием Севером, была сделана поправка, принятая сенатом: в ней провозглашалось, что статуи Коммода должны быть низвергнуты, а его имя стерто со всех сооружений не только в Риме, но и во всех провинциях. Это постановление пересекло Альпы и прибыло в Тен одновременно с вестью о смерти бога. Те, кто стоял на коленях перед алтарем, поднялись и принялись соскребать надпись, чем дело и кончилось. Вот почему порчу ее оборвали на середине второй строчки, не приняв более никаких предосторожностей к тому, чтобы скрыть свое вероотступничество, подобно нашим имеющим патенты торговцам, которые после июля 1830 года, чтобы скрыть свое ренегатство, довольствовались тем, что соскребли со своих вывесок слово «королевский» и продолжали торговать табаком и солью. В памяти Франции запечатлелось, что она была римской провинцией.
Вот как аббат Шальё восстановил надпись:
«Matri deum magnce Idee, pro salute Imperatoris Ccesaris Marci Aurelii Lucii Commodi Antonini Pii, domusque divince, colonice, Copice Claudice Augustce Lugdunensis, taurobolium fecit Quintus Aquius Antonianus, pontifex perpetuus, ex vaticina-tione Pusonii Juliani archigalii inchoatum, XII kalendarum maii consummatum, VIIII kalendarum maii, Lucio Eggio Marullo, Gneo Papirio CEiliano consulibus, praeeunte AElio, castrense sacerdote, tibicine Albio Verino»[26]
Рассмотрев, изучив и зарисовав жертвенник, мы решили взобраться на Эрмитаж. Поскольку там уже не было оттельника, чтобы оказать нам радушный прием, мы были вынуждены взять с собой завтрак и после часа утомительного подъема оказались на вершине, с Павлом Орозием и Флором в руках.
Вид, открывавшийся с этой возвышенности, был великолепен: на севере раскинулась древняя страна аллоброгов; на востоке выступала цепь Альпийских гор, с которых стекала вниз река Изер; на юге можно было проследить взглядом на двенадцать — четырнадцать льё течение Роны, становившейся все уже по мере удаления, а на западе горизонт ограничивали горы Виваре, Веле и Оверни. Что касается поля битвы, где встретились римляне и арверны, Фабий и Битуит, то оно начиналось у самого подножия горы и тянулось до места слияния Изера и Роны.
Мы уже рассказывали, как массалиоты призвали римлян в Галлию и как Гай Секстий основал город на берегах Коэна. Больше всего в той битве пострадал народ, на который Массалия не жаловалась. Меч Фабия обрушился на воконтиев, он разил им ни в чем не виновных, продавал с торгов жителей их городов и вынудил их царя Товтомоту-ла искать убежище у аллоброгов.
Среди царей, которых Товтомотул именовал своими братьями, был некий могущественный воин: Тит Ливий, Флор и Павел Орозий называли его Битуитом, Страбон — Биттосом, а Валерий Максим — Бетуллом; он был самым богатым из всех вождей Галлии; его народ был многочисленным и храбрым; на своих полях он собирал обильные жатвы, а в горах у него были золотые и серебряные копи. Он воспользовался моментом, когда новый консул Гн. Домиций прибыл в лагерь, и отправил к нему послов с просьбой восстановить Товтомотула в его владениях.
Посольство выглядело причудливым, но грандиозным и великолепным: под началом того, кто им руководил, находился отряд молодых всадников в пурпуре, золоте и кораллах. Ехавший рядом с главой посольства царский певец с ротой в руках воспевал величие Битуита, мужество арвернов и подвиги посла; позади него мчалась царская свора, состоящая из огромных псов родом из Белгики и Бретани, на каждом из которых был массивный золотой ошейник с россыпью драгоценных камней.
То был весьма неудачный способ добиться мира от Домиция — ослепить его блеском своих богатств. Вместо того чтобы вернуть владения Товтомотулу, как этого желал царь арвернов, Домиций потребовал выдать ему Товтомотула, угрожая, что в случае отказа он сам отправится на поиски беглеца и разыщет его, даже если тот укроется в горах своего союзника. Посольство тотчас же вернулось к Битуиту и передало ему эти слова, предвещавшие войну.
Впрочем, война была праздником для древних галлов, которые море забрасывали дротиками, скрещивали стрелы с молниями и, как мы уже говорили, не боялись ничего, кроме падения неба на их головы. Вершины гор Оверни осветились, как во времена, когда они были вулканами, и в ответ на этот призыв к войне все племена, подчиненные Битуиту, сыну Луерия, и все народы, связанные с ним союзом, взяли в руки оружие и поспешили к царю. Полгода ушло, чтобы привести в порядок эти толпы, и в течение полугода славный вождь устраивал пиры для сотен тысяч своих союзников; затем, в начале весны, через несколько дней после того как в римский лагерь прибыл Квинт Фабий Максим, Битуит во главе примерно двухсот тысяч воинов покинул местность, где в наши дни находится Клермон-в-Оверни.
Тем временем римляне, полагая, что они имеют дело лишь с аллоброгами, только что разгромленными ими под Авиньоном, преследовали их, поднимаясь по левому берегу Роны. Аллоброги, уходя от погони, переправились через Изер; римляне последовали за ними. Аллоброги двинулись в глубь своей страны; римляне шли следом, рассчитывая одновременно с ними достичь Вьенна, — в самом деле, им оставалось пройти всего лишь четырнадцать или пятнадцать льё. К вечеру Квинт Фабий и проконсул Домиций остановились у Тегны; их сорок тысяч воинов расположились лагерем возле города и разожгли костры. Ночь прошла спокойно, но утром следующего дня, при первых проблесках света, часовые подняли тревогу. В течение ночи двести тысяч человек спустились с гор Виваре, и передовой отряд этого огромного войска уже достиг противоположного берега Роны.
