Облик Жюли меня поразил: она не была красива, ее сильно обезобразила оспа, но в ней чувствовалось неизъяснимое обаяние, которое завораживало и перед которым нельзя было устоять.

Теперь, коль скоро я заговорила о мадемуазель де Леспинас и пишу ее историю беспристрастно, я вынуждена признать, что в девушке было много хорошего, она восхитительно умела держаться, и, возможно, я допустила по отношению к ней массу несправедливостей. Эти несправедливости проистекали от ревности: я ревновала своих друзей к Жюли — мне казалось, что они предпочитали ее моему обществу, и ревновала ее к моим друзьям — мне казалось, что она бросала меня ради них. Вот единственная причина того, что произошло. Я всегда была высокомерной и властной; увечье усугубило мои недостатки и сделало мой характер весьма неуживчивым, я это признаю. Сегодня, по прошествии времени, я лучше представляю себе, как все было, отбрасываю все притязания и понимаю других. Стоя одной ногой в могиле, я испытываю потребность оглянуться назад, возможно, простить былые обиды, и, безусловно, разобраться в своей душе и в своем прошлом.

Если кому-нибудь суждено прочесть мою книгу — я бы этого не допустила, ни за что не допустила бы этого при моей жизни, — то после моей смерти люди сумеют меня узнать. К тому же за оставшееся мне время я могу измениться! Теперь, когда я изложила свое кредо, мне стало легче, и я готова завершить рассказ о мадемуазель де Леспинас; я доведу его до конца без перерывов и буду уделять себе внимание лишь в те моменты, когда мне доведется выйти на сцену. Мои собственные похождения мало что значат; я вела такую же жизнь, как и другие женщины моего времени; интерес представляют мои друзья и люди, с которыми я встречалась, а также события, происходившие вокруг меня.

Я была и до сих пор остаюсь душой общества. Ко мне приезжают, потому что это в моде; надо посмотреть на Слепую, подругу Вольтера, у которой собираются остроумцы и философы, старуху, которая никак не умрет и принимает в своем доме весь двор и город, ту, что видела Людовика XIV, встречалась с господином регентом и с кем вы пожелаете. Эта эпоха столь легковесна, что большего ей и не надо. Бараны Панурга никогда еще не были так кстати.

Желая угодить г-ну и г-же де Виши, с которыми мне хотелось быть в мире, тем более, что я находилась в их доме, а также потому, что меня тянуло к мадемуазель де Леспинас, я уделяла девушке много внимания. Каждое утро Жюли приходила ко мне в комнату предложить свои услуги; она читала мне вслух и писала под мою диктовку; слепота, начинавшая тогда усиливаться, уже не позволяла мне самой делать то, в чем я нуждалась. Девушка окружала меня необычайной заботой и вниманием; она целовала и ласкала меня как ребенка.

— Ах, сударыня, позвольте мне вас любить, — говорила она, — мне некого любить на этом свете.

— А как же госпожа де Виши?.. А дети?..

— Госпожа де Виши меня ненавидит, и дети тоже, ведь она на них влияет. Ах, сударыня, лучше бы моя бедная матушка отпустила меня в монастырь, как я хотела.

— Право, мадемуазель, было бы жаль, если бы вы стали монахиней.

— Сударыня, я была бы там гораздо счастливее, не сомневайтесь. Я не создана для мирской жизни, и меня ждут здесь одни лишь огорчения.

— Мадемуазель, не надо говорить столь откровенно о вашей матушке, вы еще больше настроите против себя госпожу де Виши. Именно этого она боится.

— Я говорю о матушке только с вами, сударыня, ибо мне кажется, что я снова говорю с ней; вы мне ее напоминаете.

Всякий раз, будучи наедине, мы вели одни и те же разговоры, и в конце концов Жюли решила поделиться со мной своим планом побега, отложенным исключительно из-за удовольствия, которое доставляли ей наши встречи.

— Как только вы уедете, сударыня, я удалюсь в лионский монастырь урсулинок. Там согласны меня принять — вот письма. Возможно, я не скоро приму постриг, но буду избавлена там от забот и гонений; меня больше не станут бояться, и я как бы умру.

— Бедная девочка! Это важное решение. Не поискать ли вам занятие получше?

— Куда же, по-вашему, мне податься?

— С вашими талантами вы могли бы найти какую-нибудь богатую даму, готовую вас приютить.

— Меня ни за что отсюда не отпустят. Есть лишь одна особа, которой, быть может, меня бы доверили.

— Кому же?

— Вам.

— Мне, милая барышня, мне, несчастной слепой? И вы согласились бы жить рядом со мной?

— Еще бы! Согласилась бы с несказанной радостью. Вы так добры, так умны, у вас такой легкий характер, и вы всегда готовы все понять!

— Вы в самом деле хотели бы последовать за мной? Очень кстати! Я же очень хотела увезти вас с собой!

— Неужели это возможно?

— Конечно.

— Ах! Как я счастлива!

— Я сегодня же переговорю с госпожой де Виши.

— Увы! Согласится ли она?

— Будем надеяться.

— Сударыня, вы мой ангел-хранитель.

Эта молодая особа действительно вызывала во мне необычайное участие, а привязанность, которую она мне выказывала, трогала мое сердце. Прежде чем что-либо говорить брату, я все же решила обсудить с Жюли условия нашего соглашения.

— Мадемуазель, — сказала я, — я небогата и не могу идти на крупные финансовые жертвы. До того как мы встретились, я намеревалась взять какую-нибудь мало-мальски образованную горничную, способную читать мне вслух и сопровождать меня. Вьяр (он уже служил у меня) пишет достаточно хорошо, чтобы быть моим секретарем, и благодаря давней привычке я могу иногда писать сама.

— Сударыня, я ничего у вас не прошу; мне довольно моих трехсот ливров.

— Вы будете у меня как дома, и я стану вывозить вас в свет. Вы будете принимать гостей вместе со мной. Я буду представлять вас не как компаньонку, а как подругу из провинции, приехавшую на некоторое время в Париж. Таким образом, если мы не поладим, если мое общество будет вам неприятно — вы сможете уехать без шума, заявив, что ваш визит окончен. Если же, напротив, вы решите остаться в моем доме окончательно — мы скажем, что вам здесь нравится, и вы продлеваете свое пребывание на неопределенный срок. Мы свободные женщины, и вы сохраните независимость в глазах людей, с которыми будете встречаться и которым суждено будет вас узнать.

Жюли была в восторге, да и я тоже. Я уверенно пришла со своим предложением к г-ну и г-же де Виши; каково же было мое изумление, когда они ответили, что никогда на это не согласятся.

— Как! — воскликнула я. — Вы мне отказываете?

— Вы плохо знаете эту хитрую девицу, — ответила моя невестка, — она только и думает, как бы подружиться с влиятельными людьми, чтобы ей потом легче было разорить нас. Она хочет уехать с вами, полагая найти в вашем доме средство для достижения своей цели; привязанность и увлечение тут ни при чем. Берегитесь: это притворщица и змея, которую вы готовы пригреть на своей груди.

— По-моему, вы ошибаетесь.

— Мы не ошибаемся, мы уверены в своей правоте.

— Вы разрешите мне сообщить Жюли о причинах вашего отказа?

— Разумеется. Скажите ей, что мы твердо решили никогда не спускать с нее глаз и следить за ее уловками. Скажите, что мы ее хорошо узнали и она нас больше не проведет, как это ей удалось после смерти матушки.

Я в точности передала мадемуазель де Леспинас это послание, любопытствуя узнать, как она отнесется к подобным подозрениям или, точнее, оскорблениям.

Жюли выслушала все бесстрастно и ненадолго задумалась, а затем посмотрела на меня и спросила чрезвычайно естественным и трогательным тоном, верю ли я этим обвинениям.

— Нет, — ответила я без колебаний.

— Благодарю, сударыня, и я докажу вам, что вы правы. Ответьте только на один вопрос, который должен все решить: вы намерены увезти меня отсюда и оставить в своем доме, не так ли?

— Да, мадемуазель, намерена как никогда.

— Еще раз спасибо; поверьте, вы в этом не раскаетесь. Соблаговолите позволить мне в свою очередь ответить господину и госпоже де Виши, будьте выразителем моего мнения, как были их рупором. У этих людей нет на меня никаких прав, кроме тех, что я им предоставила, и завещания матушки, передавшей меня сестре. Если я не сестра графини, то они не могут ничего от меня требовать и на чем-либо настаивать, стало быть, я свободна. Если эти люди попытаются меня удержать, я буду просить защиты у властей, и тогда случится то, чего они хотят избежать, но не по моей, а по их вине.