— Такой, настоящий. Не знаю, с чем это связано. Мой Юле совет: пускай валит нахер из Москвы. Ястреб — опытный стрелок, у него такие заказы были… Раз, два — и от Юли только крик останется.
— Да ладно, мы всё равно в Екатеринбург уезжаем, — Пчёла на нервной почве достал из кармана пачку и приложил сигарету к губам. — У Юли отец помер. Причину не говорит.
— Ну в новостях говорили об Александре Фролове, его наркота сгубила. Передоз. И про Юлю там тоже говорили.
— Юля не в курсе, она не смотрела новости. Она вообще пока не знает, кем был её батя. Я вообще не представляю, чё с ней будет, когда все эти удары на неё свалятся…
Чтобы не грузить Карельского бесполезной для него информацией, Витя поблагодарил за наводку на Ястреба и отпустил Макса с миром, возвращаясь в квартиру. Прогресс: Юля уже кидала вещи в чемодан, всё самое основное. Только вот лицо выдавало её боль: глаза, прежде блестевшие, как две звезды, ничего, кроме пустоты не несли в себе. Губы плотной линией были сжаты. Юля подняла голову на Витю и расплакалась вновь.
Она всегда прятала своё зарёванное лицо, боясь выдать свою слабость. Однако только Пчёлкин мог становиться свидетелем её слёз. Только при нём она была настоящей Юлей и не была актрисой в театре жизни.
Юлия редко говорила о любви. Если Пчёлкин рассыпался в дифирамбах, был готов часами повторять о своих чувствах, как Пушкин или Есенин в своих бессмертных стихах, то Юля делала это редко, но метко. Сначала Витю это отталкивало: он привык, что девочки виснут ему на шею и боготворят его, но потом он понял, что Юлькин «язык» любви — не слова, а действия. Она не говорила «я тебя люблю », но Витя не сомневался в этом, потому что она обнажала для него одного не только своё тело, но и душу, что было гораздо важнее. Пчёла начал это понимать.
Только ему одному она доверяла свои секреты. Только ему она говорила о своих страхах, кошмарах, надеждах, мечтах. Только ему она рассказывала полностью о своей жизни, не утаивая ни одной подробности. И это было, чёрт возьми, лучше пресловутых фраз.
— Мне страшно, — повторяла она, ближе прижимаясь к нему, ища источник поддержки. И она находила.
Внезапно Юля резко оттолкнула Витю, судорожно вдыхая ртом воздух. Она схватилась за сердце. Ей казалось, будто весь кислород из неё выкачивают прямо сейчас. По телу лился холодный пот, а сердце быстро-быстро отстукивало удары.
— Юль, всё хорошо?
— Мне очень страшно.
Пчёла был в абсолютной растерянности. И вдруг его посетила блестящая идея.
Он взял со стола книгу и стал читать вслух выразительно, держа Юлю за руку. Юлия сначала откуда-то издалека слышала его голос, но потом уже стала чётче разбирать слова.
— «Я не намекал ни разу ни о пьяном господине, ни о прежнем моем поведении, ни о Грушницком. Впечатление, произведенное на нее неприятною сценою, мало-помалу рассеялось; личико ее расцвело; она шутила очень мило; ее разговор был остер, без притязания на остроту, жив и свободен; ее замечания иногда глубоки… Я дал ей почувствовать очень запутанной фразой, что она мне давно нравится. Она наклонила головку и слегка покраснела.
— Вы странный человек! — сказала она потом, подняв на меня свои бархатные глаза и принужденно засмеявшись…»
Витя Пчёлкин, на удивление, оказался отличным чтецом. Он расставлял, где нужно, акценты интонацией. Юля слышала отрывки из любимого произведения, и мало-помалу ощущение реальности вновь посетило её. Она стала вновь ровно дышать, страх отпустил.
— Это что сейчас было?.. — оправившись от шока спросил Пчёлкин. Юля не сразу среагировала на вопрос.
— Не знаю. После Чечни у меня начались подобные приступы. Я могу просто сидеть на работе, писать подводки к репортажам, и вдруг страх, паника… Боже, я шизофреник. Ты так намудохаешься со мной…
— Всё в порядке, милая моя. Ты не шизофреник, успокойся. Хотя… Мы все немного чокнутые. В наших реалиях тяжело сохранять рассудок.
— Я вылечу в Екатеринбург завтра уже, наверное. Погоды не сделает мой ночной вылет, а у меня есть два важных дела здесь.
— Каких же? — полюбопытствовал Пчёлкин, отвлекая Юлю.
— Первое — навестить Веронику. Я не была у неё на похоронах и не попрощалась с ней вообще никак. Второе… — здесь Юлия улыбнулась, пускай и еле заметно. — Исполнить мечту одного маленького человечка, которую я должна была исполнить ещё в мае.
— Погоди, я правильно понял, что вот та Вероника, которая была с тобой в клубе и которую я видел в больнице… Умерла? — переспросил Витя.
— Да. Ей перерезали горло. Что-то её мужик напортачил в своих делах. Они даже расписаться не успели… — Юля опустила голову, начиная плакать.
«Зря я это спросил…» — ругал себя Пчёлкин.
— Ты одна к ней поедешь, или тебе нужна моя поддержка?
— Вить, прости, но туда я поеду без тебя. Мне так комфортнее будет, — извиняющимся тоном сказала Юля.
— Делай как тебе удобнее, солнышко.
В шесть утра Юля, одевшись во всё чёрное, отправилась на могилу Вероники, чтобы сказать ей последние слова. Её разрывало от одной мысли, что теперь она сможет только так говорить с лучшей подругой. Она не будет знать, слышат ли её голос там, или нет. Юля не получит ответа.
Тяжёлой походкой она вышла из машины, идя в нужном направлении. Юля на секунду подумала, что она потеряет сознание от леденящего душу ужаса. Эти минуты, которые она шла к месту захоронения Ники, казались ей тысячелетиями.
Юля положила две гвоздики (любимые цветы Вероники. Роковое совпадение).
— Привет, Ник. Вот так мы встретились… — Юля всхлипнула, мигом собралась и продолжила. — Я отвратительная подруга. Я улетела в Грозный, зная, что скоро у тебя свадьба. Я бросила тебя одну. Я не была с тобой в твои последние дни. Но кто же знал, что всё так выйдет? Ты ведь такая жизнерадостная была, столько планов, мечт. Прости меня, что не попрощалась с тобой.
Знаешь, у меня никогда не было друзей. Были знакомые… Раньше я считала их своими надёжными соратниками, но почему-то, когда мне было плохо, трубку брала только ты. И плевать, было ли это четыре часа дня или утра — ты могла проснуться посреди ночи и приехать ко мне. Если бы ты знала, как я благодарна тебе за то, что своим примером ты показала мне, какой должна быть настоящая дружба. Ты меня многому научила. Если бы не ты, я бы и дальше была серой мышью из Свердловска. А самое главное… — Юля улыбнулась, а слёзы блестели на её щеках. — Спасибо тебе за мою любовь. Ты смогла меня подтолкнуть на перемены в моей личной жизни. Я бы и дальше сидела в своём футляре, и состарилась бы в одиночестве. Я счастлива. Хотя, без тебя уже не так, как могла бы в полной мере. Надеюсь, ты не сердишься на меня за то, что меня не было рядом. Я скучаю по тебе.
Юля осмотрелась по сторонам. Никого рядом не было. На улице была жара, не свойственная Москве, но по окончании монолога Юля почувствовала холод и как будто её обнимают со спины. Обычно так делала Вероника при встрече, ещё в студенческие годы. Юля сочла это за самовнушение и не стала заморачиваться этим…
Юлия села в такси с странным чувством лёгкости и спокойствия внутри. Не хотелось плакать, хотелось улыбаться и радоваться. После того, как Юля высказалась, ей стало легче.
Телефон зазвонил.
— Алло?
— Юля? Это Саша Белый.
На заднем фоне смеялся Ваня, Оля что-то говорила вслух. Юлю умилила эта семейная обстановка.
— Юль, соболезную. Я по себе знаю, как это тяжело — терять родителей… Ты помнишь, короче. Будь сильной. Жизнь на этом не заканчивается, поверь. Сейчас будет тяжело, это нормально. Если что, мы с тобой.
— Спасибо, — Юля сдержала новый порыв слёз. — Саш, маленькая просьба к тебе. Ты можешь отдать мне Ваньку на час? Я хочу пойти с ним в магазин и купить ему кое-что.
— Я не против. Я как раз с ним хотел пойти гулять. Могу компанию составить.
— Саша, ну как ты себе это представляешь? Ты женат… — Юля стала пунцовой от стыда.
— Я теперь вообще не могу с женщинами общаться? Я сейчас лично поговорю с Беловой, и я тебе отвечаю: она отреагирует нормально. Все просто знают, как ты от Вити с ума сходишь, тут ревности места нет.
