Сложно, и как-то все непосредственно лукаво: тихим голосом, находясь на кромке божественного пейзажа, излагающие истину «чеширские коты», в рясах или балахонах, балаклавах под балдахинами, уже вселявшие к себе уважение через мою немощь, хотя бы сесть, так же, как этот «кот» с бархатистым голосом и просветленной улыбкой, занявший позу, отвечающую таланту к просветлению. Но судьба, или же, я назвал это – мой путь, в сближении с тем о чём пойдёт речь далее, лежал через несколько другие направления, если можно так выразиться – через другие медиа – так сказать: через индивида – своего друга. Ранее прошедшего данный курс и уже неоднократно побывав в качестве служащего там, а ещё приобщившего свою маму к данному виду повседневной практики. Побывав как-то вместе с ней в этом центре. Постепенно повернул и меня так, чтобы я смог увидеть все сам. И тут, никакой рекламы, а может быть, если и так, то тогда выражавшаяся только лишь своими нативными свойствами. А произошло все так: мой друг, проезжая на курс из Сочи и обратно, всегда останавливался у меня на пару дней, для отдыха и прогулок по городу, который достоин того чтобы при любом удобном случае, оказавшись в нём, задержаться на пару дней, для приятного препровождения времени. И так, в один из таких своих раз, тех, когда он останавливался у меня, проезжая из центра домой, я заметил, точнее теперь явно подчеркнул намеченное ранее, из других раз им моего посещений, а именно: после его отбытия, – особенно это чувствовалось после его отбытия: свой взгляд на мир я находил меняющимся или измененным. Казалось, я как будто начинал четче мыслить, больше и тоньше чувствовать. Например, рацион питания снова стремился укоренять в чистом, а вредные привычки уходили на второй план, я чувствовал прилив сил; и, словом, наблюдал какое-то эмоциональное парение. Наделялся какой-то новой уверенностью в осознаваемой правоте этого нового, да и к тому же, вспоминалось, как он медитирует по утрам. Меня натурально стало разбирать внутреннее любопытство, ещё пока граничащее, с всё тем же недоверием, оставшегося от того, что может вызвать любая догма о счастье в нирване и всем таком: -и можно ли добыть нечто, ничего не делая натурально? Возможно, это просто такая уловка, для кайфожера, такая, какими переполнена реальность сегодня? Спрашивал я себя. Некий триггер, составляющий сегодняшние информационные сети; вводящий тебя в круг заблуждений и не давая никакого действительного или даже сказать больше, реального развития в личностном стремлении. – И ты, наверное, думал так: какая-то практика, предлагающая опираться лишь на чужое пребывание в каком-то экзальтированном состоянии, дарующее некое освобождение? Да ещё и возведённое всё в догму об освобождении от страданий? – Примерно так, да, я и считал. Не понимая, для чего всё это в принципе может быть нужно, кроме получения кайфа, от такой практики, всего-то завлекающей своим искусством прозрения. Приходящей отовсюду, звенящая разношерстной теорией, в формате кичливой эклектики, вырванной из собраний разной мудрости, оторванной от истинных источников. Проявляющих любовь в примере. Доносящейся отовсюду, сегодня опирающаяся лишь на костыли оставленные в виде искусства просветленными. В зеркале, которого, сами же, пока не способны явить искусство просветленных, а значит не в силах подтвердить представляющееся своим творчеством. Стремимся лишь подражать искусству, забыв о том, что подобное в истине, есть побочный эффект действий от нравственного опыта, самим естеством; как некогда прибывавшей в этом мире сущностной нравственности. Того чей прах давно переродился в творческую основу и встал в жизнь, но есть лишь существующий совершающими пустые ритуалы, без веры в себя лучших, словно в насмешку тому, всегда мифическому персонажу, давно прибывающего в мирах недосягаемых для нас самих. Того чей прах давно переродился в творческую основу и встал в жизнь, но есть лишь существующий совершающими пустые ритуалы, без веры в себя лучших, словно в насмешку тому, всегда мифическому персонажу, давно прибывающего в мирах недосягаемых для нас самих.

И ведь, не трудно теперь понять, что именно влечет субъект в познание таких практик, даже в теории: не вера, не основа её чуда, нет, – но искусство рекламы: она разнообразна, и чаще дурна своей апологией с вымыслом, своим легкомысленным пафосом увлеченных – вначале, увлекая слабых, покорных эгоистическим проявлением пойти туда, откуда возможно уже нельзя будет вернуться без определенного ущерба, нанесённого сознанию собственным существом. Выглядит же такая теория тут, как догма о спасении сидя. – И что же, на деле способна лишь к расширению эгоистического чувства субъекта? – Я думаю так, приковывая себя прилагаемым к авторитету, как успеха, закрепленного в истории его искусством, являющегося на деле не чудом или смыслом достижения, а закономерностью, свидетельствующим о подлинности им духовного пути, не остаётся ничего, как всего лишь пытаться скопировать его искусство, опираясь в своем стремлении на желание поскорее испытать тоже самое достижение. А если быть точным и более правдивым, то скорее, желание подобно тому практиков, сводится лишь к умыслу просто достичь данного на примере ниже собирательных феноменов, или хоть чего угодно, феноменального, что лишь сопутствует главному в таком его – авторитета творчестве. Чтобы поскорее стать особенным, не таким как все, выделится, обзавестись паствой, управлять ею. Став назидающим некоего укоряющего самолюбия других таких же своим свечением, или способностью летать. «Как бы поскорее научиться ходить по воде», чтобы всех удивлять этим, за дивиденды конечно. Вот основная идея, и отправляющий смысл таких начинаний. Желать невозможного, даже не попытавшись вначале своим собственным существенным действием «привлечь к себе любовь пространства», начинаешь прозябать в невежестве, а сейчас и ещё меньше, лишь прикрываясь несуществующем в самом тебе, представляя в себе сотворённого идола. Как этот, или тот, пока несозревший для чего-то большего, кроме несуществующей теории; тот или этот – Я, не стремящейся к просветлению, неготовый обеспечить себя осознанностью, в осознании конкретики времени и конкретики места, т. е. действительности жизни, за счет элементарного воспитания, став идущим к образованию! Говорю это, как чувствуя, зная повальное увлечение нынешнего времени разными изотерическими направлениями в добывании чудес безверием. Так вменять себе какую-либо задачу в жизнь, оказавшись на месте своего друга, я не хотел, тем более, осознать на себе то, что выразил дальше, в тот момент, когда он мне сказал, что служил где-то в центре, какой-то практики с непонятным названием; я совершенно точно помню, как обрек его в коснувшегося секты. Но все стало меняться, когда он каждый раз, по возвращении отсюда, из центра, оставался у меня, а, уезжая оставлял мне что-то, что проявлялось после его отбытия незримой переменой в ощущениях пространства. – Думою, пора сказать о твоём друге, нет? – Да, конечно, можно и сказать пару слов, чтобы составить образ проводника и показать, раскрыв устройство последовательных шагов вселенной, передающей информацию для каждого, по запросу и готовности каждому, для приятия и принятия готовому пробудиться. И так, мой друг – его зовут Аский, давний и хороший товарищ. Ещё в незапамятные времена поражал меня тем, как в чаде обычной рутины субкультуры тусующихся, пока не встроенных в жизнь субъектов, вызывал во мне не поддельный внутренний диалог. Например, хотя бы тем, что одним из первых отказался засорять свой организм: но также, и первый, в приведённом окружении персонаж, заговоривший о чем-то высоком своим существом. Например, отказавшись от употребления мяса: он, в тот период общего погружения во морок всепоглощающим эгоистическим существом, увлекаемых гедонизмом и им же разлагаемых, но, бесконечно исполненных надежд на возможность занять место человека достойного в рядах таких же, вызывал во мне какое-то стыдливое ощущение, как будто он бессловесно упрекал меня в чем-то. Это было первое откровение положившее начало моему личному стремлению к трансформе собственного существа на физическом уровне. Без чего, как ты понимаешь, начать духовное пробуждение просто невозможно. Может, разве что, только в редких примерах – свершения каким-то чудом, второго над первым.