"– Господин,

если вы будете прорываться сквозь войска Хань,

Я буду вам только мешать.

– Нет! Нет!

– Прощайте, господин!"

Закончен танец с мечами, и колокольчики жалобно звенят.

Бедные Сян Юй и Юй-цзи!

Историю их любви люди помнят через сто поколений.

Бай Юйшу вытерла мокрое лицо салфеткой из ланч-бокса и выключила компьютер.

Она попрощалась взглядом со своим уютным пристанищем, поставила помещение на сигнализацию и вышла на высокое крыльцо.

Как в династию Цинь, как в династию Хань, луна вставала над землей.

Ткали без устали тени воздушное полотно.

Ночь таила темные силы веками в диких горах.

– Ху-ху!

– Аааай!

На сосне ухнула сова, и Бай Юйшу подскочила от испуга.

Шорох у стены.

Она боялась обернуться, замерла, как кролик под кустом.

Она перестала дышать.

Тепло чужого тела приблизилось сзади.

(Чан ЯньЮань:) – Одиннадцатый час! У тебя голова есть?!

(Бай Юйшу, дрожащий выдох:) – Ффуу… Я убью тебя, Чан ЯньЮань! Посмотри, у меня вся голова седая!

(Чан ЯньЮань:) – Дурочка, что ж ты так кричишь?

(Бай Юйшу:) – Ты не мог войти в дом, как нормальный человек?! Обязательно пугать?!

(Чан ЯньЮань:) – Ты там ревела! Как будто я не знаю, как ты начинаешь заливаться слезами каждый раз… (поет надтреснутым голосом, как в китайской опере) "Что мне делать с тобой, Бай Цзюй, что мне делать?"

(Бай Юйшу:) – Ха-ха-ха!

Фамилия Бай Юйшу писалась 百 (бай, "сто"), но папа Бай, романтическая душа, назвал дочку "Юй" 玉 (нефрит), так что имя ее звучало как "бай юй" 白玉(белый нефрит). Чан ЯньЮань, конечно, давно переделал его в 百惧 (бай цзюй, "сто кошмаров").

(Чан ЯньЮань:) – Ты огурцы съела?

Пауза, малюсенькая такая.

– Конечно, – честно ответила Бай Юйшу.

– Хм, – сказал Чан ЯньЮань, отбирая у нее рюкзак и вешая его на одно плечо, поверх собственного.

– Чего ты домой не пошел?

– Нужно было прихватить по дороге одну молодую госпожу, которая боится темноты.

– Кто боится?!

Чан ЯньЮань вздохнул.

– Конечно, сова, – сказал он. – Она чуть с дерева не рухнула, когда ты заорала от стра… ой, прости, от радости, что надо топать ночью полтора километра по пересеченной местности.

Бай Юйшу подняла голову и, не вступая в дебаты, пошла вперед, свободная и гордая женщина социалистического Китая.

– Ху-ху!

– Ай!

– Ха-ха-ха!

– Смотри, что сегодня наши раскопали, – сказал Чан ЯньЮань, на ходу показывая снимок в телефоне. – Похоже на шпильку.

– Хм, странно… короткая… Это в какой могиле?

– Номер девятнадцать. Она была среди остатков лакированной шкатулки, так что, есть причины думать, что она из женских аксессуаров, но все равно непонятно, что это…

– Дай сюда… Ну да, юбка-восьмиклинка…

– Похоронена молодая женщина, около двадцати лет…

– …Брошки, а это…

Находка действительно больше всего по форме напоминала шпильку для волос. Покрытая зеленоватой патиной, безошибочно указывающей, что предмет изготовлен из бронзы, она была примерно в мизинец длиной и по всей длине украшена выпуклой спиралью. Головка была широкая, округлая, без украшений, только посередине проходила линия, почти скрытая наплывами патины. У Бай Юйшу появилось странное чувство, что она такой предмет уже видела, но сколько она не перебирала в уме бронзу всаднической культуры Сычуани и литье царства Цинь, ничего на ум не приходило.

Он шли вдвоем мимо полей, в которых музейный трактор с включенными фарами допахивал последнюю борозду, чтобы днем студенты изображали трудолюбивых крестьян.

Они шли вдоль берега, там плакучие ивы размахивали в темноте ветвями, как привидения. Редкие фонари искажали очертания деревьев и делали их еще ужаснее. Ветки вытягивались, как пальцы, трогали за плечи и хотели поймать.

Они вошли в бамбуковую рощу, где царил мрак и шелестели листья, как будто призраки шептались. То один, то другой суставчатый ствол начинал противно скрипеть. Отблеск луны пробивался иногда сквозь колышущиеся листья и скользил по стене растений, а потом угасал, словно еще одна живая душа уходила в мир теней.

Чан ЯньЮань в темноте нашел руку Бай Юйшу, пропустил ее пальцы сквозь свои и сжал ее маленькую ладошку. Его ладонь была теплой и широкой. У Бай Юйшу было оправдание не отнимать руки, она же боится темноты.

Они шли сквозь тени, сцепившись пальцами, прижимаясь плечами друг к другу.

(Чан ЯньЮань, продолжает старый спор:) – … ты как историк должна различать художественный вымысел и выводы на основе реальных событий. Ван-гегемон Сян Юй был извергом своего века, а ты над ним плачешь.

(Бай Юйшу:) – Про императора Цинь Шихуанди* ты забыл? Бай Ци, заготовитель человечины*? Тот же Лиу Бан*[6] разве никогда не устраивал резню в завоеванном городе? ЯньЮань, если бы ты водил войска во время Сражающихся Царств*[7], ты бы тоже резал мирное население, казнил солдат сотнями тысяч, бросал людей в кипяток, хоронил живьем… такая у полководца работа. Современным людям уже не понять.

(Чан ЯньЮань, усмехается:) – Лоу-лаоши очень даже понимает… Наверно, сейчас сидит обиженный, что ему не дали меня сварить!.. Бай Цзюй, хорошо рассуждать о серийном убийце на расстоянии трех тысячелетий. Вот когда он будет резать тебе горло, ты и расскажешь, что в нашем третьем до начала летоисчисления веке все такие, работа, что поделаешь… а в общем, он милейший человек… жену любит…

(Бай Юйшу, смеется:) – … (толкает приятеля плечом)…

(Чан ЯньЮань:) – Понимаешь, сознание другое. Причины не важны. Это сознание зверя, хищника. Он смотрит на тебя и видит кусок мяса.

(Бай Юйшу, не соглашается:) – Так что, все герои древности, которыми мы восхищаемся, про которых снимают эпопеи, четыре великих генерала*[8] – все, по-твоему, звери?

(Чан ЯньЮань:) – Конечно. Для них живые люди были расходным материалом, тысячи и сотни тысяч… Нет, пожалуйста, восхищайся – только близко не подходи. Как к тигру – смотри на него в зоопарке через решетку. Еще лучше – в кино.

(Чан ЯньЮань, качая головой:) – Страшно представить, что стало бы с Поднебесной, если бы после Шихуанди к власти пришел Сян Юй, который даже читать не умел! Твой великий герой.

(Бай Юйшу, спорит:) – Император Шихуанди умел читать, однако он приказал сжечь все книги в Поднебесной.

(Чан ЯньЮань:) – Сян Юй приказал бы сжечь всех, кто книги написал!

(Бай Юйшу:) – Шихуанди закопал их живыми!

(Чан ЯньЮань:) – Только алхимиков! И не всех, а четыреста шестьдесят человек… тех, что не смогли составить эликсир вечной жизни.

(Бай Юйшу, иронизирует:) – А, ну тогда ладно! Ха-ха-ха! Алхимиков можно… лишь бы не историков… (сердито бормочет) Подумаешь большое дело, 460 алхимиков, никто и не заметил…

(Чан ЯньЮань:) – Твой Сян Юй похоронил живыми двести тысяч циньских солдат! Ты можешь себе представить, сколько это? Население города! После того, как они сдались в плен, между прочим.

(Бай Юйшу:) – Твой Шихуанди половину Поднебесной за ничтожные проступки согнал строить Великую Стену и мавзолей, и они там умерли от истощения!

Бай Юйшу начала сердиться и толкаться боком.

– А твой Сян Юй сломал моему Шихуанди мавзолей и разграбил его! – сказал Чан ЯньЮань, чтобы подразнить подружку.

– Так твоему Шихуанди и надо! – заявила Бай Юйшу. – Долой класс кровопийц и эксплуататоров трудящихся!

Второй молодой господин Чан Констракшен Корпорейшн рассмеялся.

– Сян Юй был точно таким же наследственным аристократом, как Шихуанди, – справедливости ради напомнил он. – Жадным, жестоким и алчным до власти.

– Вы все такие! – надменно заявила Бай Юйшу.

Они стояли возле высоких ворот у подъема на гору.

Было уже одиннадцать часов.

– Кошмарик, поздно уже, давай, я провожу тебя до дома? – предложил Чан ЯньЮань.

– Не надо, – опустив глаза сказал Бай Юйшу. – Меня Ван Джэкунь будет встречать у метро. Я ему позвонила.