– Вы, наверное, имели печальный опыт измены?
– И не одной!
В этот момент появился Цдзян. Его дорожный плащ был запылён. В его глазах сосредоточилась грусть. Вот вам свеженькая иллюстрация к сказанному: не надо идеализировать жизнь!
Как оказалось, только что в соседнем селе у него на глазах скончался юноша имеретин, которому он не сумел помочь. Катя быстро наложила на себя крест. Она, как выяснилось, этого юношу хорошо знала.
Завели разговор на отвлечённую тему, но Цдзян молчал и только расхаживал по дорожке сада и перебирал руками чётки.
Цдзян, бедный Цдзян! Как он переменился в последнее время, и смерть несчастного юноши только добавила ещё один суровый штрих на его лице. Его и без того малоподвижное аскетическое лицо стало более твердым, движения – более резкими и на манер подростков угловатыми. Его складки на лбу стали чаще сбегаться у переносицы и опускаться в уголках рта. Его ум стал более холоден, а улыбка – детской и беспомощной: посмотрит в глаза, как будто душу вытащит. Его одолевает изнутри какая-то забота и, кажется, я знаю, что тому виной.
Мы вновь уселись с Катей под жасминовым кустом и продолжали ворковать. Цдзян, видно, довольный этим, скрылся в подвале и появился оттуда не более, не менее, как с… бутылкой вина! Меня это очень обрадовало, но и удивило. Цдзян расхаживал по саду с этой бутылкой вина, видно, воображая себя страшным пьяницей, конфузился при этом, хотя и старался придать себе победоносный и торжественный вид. Наконец, поймав мой неодобрительно-испытующий взгляд, произнёс:
– Вот и Вы, наверное, удивлены, что Цдзян – пьяница, и не ожидали у него увидеть такой бузы?
– Не ожидал, – чистосердечно признался я.
Тут же под жасминовым кустом накрыли на стол.
– Видите ли, – продолжал он, – я не ханжа, а в каждой семье есть кругленькая дата. Ровно четырнадцать лет, как мы вернулись сюда из дальних странствий. Кате тогда было четыре года.
Я посмотрел на Катю, она покраснела (А-га! Значит, Кате – восемнадцать!).
– Но даже не в этой дате дело, а дело в том, что Катя взрослая… – Он запнулся, как бы переводя дух, как тяжеловоз, везущий тяжкий груз в гору: – Вот и выпьем за то, что Катя взрослая, – закончил он неожиданно.
Было понятно, что Цдзян волновался, а вот за что мы пьем, я так и не понял, может, за то, что Кате пора замуж? Уж не за меня ли?
Хе-хе!.. Иконников, ты после шестиградусной бузы городишь что-то не то! Винцо оказалось действительно шестиградусной бузой, и я вместо одной рюмки выпил две.
13-го августа
Вы стояли когда-нибудь под ледяным водопадом, хотя бы несколько минут? Разумеется, вам я не желаю смерти и не призываю нестись во все пятки под первый же ледяной поток. Бешеный поток несётся навстречу вам, стараясь вас сшибить с ног и превратить в лепёшку. Это одно из любимых занятий моего Учителя. Каждый день в парусиновых шортах и с кувшином на голове он отправляется в путь. Там, на вершине горы, есть Чёртова седловина, через которую, дробясь и разбиваясь, несётся бешеный поток. Поток воды так быстр, и температура воды так низка, что, несмотря на незначительную ширину, его «убойная сила» такова, что этого достаточно, чтобы остаться погребенным под ним. Мой сенсей[10] проделывает этот путь каждый день уже 14 лет. Это, похоже, для него ритуал, как для японца восхождение на Фудзияму. Нынче мы с ним разделись донага и стояли, кто сколько смог, подняв лицо и руки вверх. Со стороны, наверное, можно было подумать, что это сумасшедшие или своеобразный ритуал таинственной секты йогов-респов. Во всяком случае местное про-тибетское божество, которое притаилось в этот момент в кустах, должно быть нами довольно.
Сколько чудодейственной силы в ледяной воде! Вы, конечно, догадываетесь, что я простудился и почти что слёг. К вечеру меня начало знобить и выламывать суставы с такой силой, как будто меня начали колесовать. Мои щёки запылали и, по обыкновению, заложило горло. Я слегка переборщил, отправившись под ледяной душ. Мой сенсей осмотрел меня, как заправский доктор. Затем вывел меня на широкий двор, усадил на стул, поставил ноги в таз, налил в него ледяной воды, а другим таким же тазом ледяной воды начал меня окатывать с головы до ног: так пять раз.
Затем заставил пробежаться по двору раза два. Через часок озноб пропал, а через два я уплетал груши из того самого таза необъятной величины. Я свеж и молод, как голубой подснежник. Браво, Учи тель!
Странное дело: по всем признакам я должен был простудиться и не простудился, я должен был слечь в огне лихорадки и не слёг. Это похоже на колдовство. Но не странно ли и вот ещё что: пока отец колдовал надо мной, быть может, вырывая из лап смерти, его дочь на другом конце двора смеялась… Чему? Вот все женщины таковы! Я обратил внимание, как она обирала ветки сливы, которые склонялись до самой земли, и улыбалась! Это раздражающе подействовало на мои нервы. Я подошёл.
– Быть может, Вам припомнилось что-нибудь смешное? – поинтересовался я, ещё подрагивая от холода.
Катя взглянула на меня, чтобы убедиться, не злюсь ли я.
– Нет.
– Тогда я не понимаю Вас, – сказал я (действительно, не понимая, что это смешно, когда на голову больного человека льют ледяную воду).
– Это действительно смешно?
– А Вы взгляните на себя в зеркало, – отвечала Катя, еле сдерживая хохот.
Я не поленился и взял зеркало: обычный замёрзший человек, чему тут улыбаться?
– Но Вы не взглянули сюда, – она указала на мои выдвинутые вперёд челюсти и оттопыренные уши, точь-в-точь как на одном из фотографических снимков Сальвадора Дали.
– Но не огорчайтесь, – проговорила она ободряющим тоном, – всё пройдёт, Вы же не собираетесь стать специалистом по тумо. Впрочем, у Вас есть ещё завтра шанс стать покорителем Гималаев…
Видно, я действительно слишком замёрз и не нашёлся, что ответить. Зато дал себе зарок никогда больше не бахвалится под ледяной водой, а тем паче под леденящим душу горным водопадом.
14-го августа
Похоже, мой Учитель захватывает меня в свою орбиту, говоря космическим языком, и начинает оказывать влияние, как полная луна на поспевающую рожь. Вы скажете: а что же раньше – рожь не поспела или луна была не слишком полной? Вам легко смеяться. Мой Учитель оказывал на меня влияние и раньше, но не так, то было, так сказать, абстрактное влияние, не подкреплённое практикой, а это – факт, начнём с того, что я бросил курить. Как я это сделал, расскажу чуть позже. Пока же расскажу, чем я был занят не далее утра этого дня.
Теперь по утрам, когда вечерний сумрак едва сползает с гор, я вскакиваю, как оглашенный, и бегу – куда? Вот в том-то и вопрос, если б я знал куда. По пути я делаю специальные дыхательные упражнения, машу руками, как скрипучая ветряная мельница крыльями, и переворачиваю камни. Один трёхпудовик нынче мне свалился на ногу…
Судя по тому, как чёрный юмор просачивается между строк, а вместо точки мне хочется поставить кляксу, вы, наверное, догадываетесь, что я не в духе, и есть отчего! Нынче я имел несчастье встать в три часа утра не с той ноги, а через час другую ногу мне отдавил проклятый камень: теперь припадаю на обе…
Ох, характер, как сказал бы мой сенсей, – кипяток. Кстати, два слова о моём характере, его надо лечить. Он, как море, на котором постоянно зыбь, пусти по такому морю суда, и оно покалечит не один корабль. Но это так – метафора…
Теперь о том, как я бросил курить. Экое горькое удовольствие – табак, и как он привязчив, как прошлогодний репей к хвосту лошади, знает всякий курильщик, а вот сколько без этого удовольствия можно обойтись? Я не думал, что продержусь больше суток. А вот поди ж ты…
Однажды – дело было к вечеру – мы с Учителем пошли гулять. Был слегка прохладный, но ясный вечер. Горы были окутаны полусном. По небу плыли холодноватые облака и бросали на землю голубые тени. Глядя на ясные и лаконичные в своих очертаниях, а может быть, и желаниях, вершины, хотелось мечтать. Солнце садилось, летали стрекозы, трещали кузнечики, казалось, чего бы ещё желать? Мы шли по так называемому Бабьему карнизу небольшой скалы, по узкой тропке, по которой, наверное, ходят на водопой серны. Я шёл впереди. Учитель сзади. Я попыхивал трубкой и от души бросал кольца за спину, должно быть, прямо ему в лицо. Учитель щурился, отмахивался от дыма, как от надоедливых ос и, видно, решил про себя с этим кончить. Когда я заговорил с ним, он промолчал. Я не полагал, что он затаился, как огонь, чтоб в подходящий момент вспыхнуть, и молол какую-то чушь. Он, казалось, не слушал меня, вдруг перебил и с жаром заговорил про азиатских женщин, затем неожиданно перескочил на лошадей. Он говорил про их аллюр, длинные ноги, крутые бока, лебяжьи шеи, чёрные глаза и проч., и вообще можно было подумать, что он продолжает говорить про женщин.