– Все хорошо, Жоан, – сказал он. – Ты уже многого достигла. И еще продвинешься.

Она вся подалась вперед.

– Ты считаешь?

– Несомненно.

– Правда, Равич?

Он встал. Еще минуты три – и его втянут в профессиональный разговор о кино. «С ними лучше вообще никогда никаких диспутов не затевать, – подумал он. – Уходишь всегда побежденным. Логика в их руках – все равно что воск. Никаких слов, только поступки. Раз, и готово».

– Я не совсем то имел в виду. По этой части ты лучше спроси своего специалиста.

– Ты что, уже уходишь?

– Да, у меня дела.

– Почему бы тебе еще не остаться?

– Мне надо обратно в клинику.

Она завладела его рукой и искательно, снизу, заглядывала в глаза.

– Но ты ведь сам сказал, что все закончишь и только потом ко мне придешь.

Он прикидывал, сказать ли ей сразу, что больше он вообще к ней не придет. Но нет, на сегодня, пожалуй, достаточно. И ему, и ей. Выходит, она и тут своего добилась. Но ничего, это все само сделается.

– Ну останься, Равич! – попросила она.

– Не могу.

Она встала и прильнула к нему. Еще и это, подумал он. Старая, как мир, игра. Дешево и сердито. Пустилась во все тяжкие. Да и как заставишь кошку щипать траву? Он мягко отстранился.

– Мне надо идти. Там, в клинике, пациент умирает.

– У врачей всегда уважительные причины, – медленно, со значением проговорила она, не сводя с него глаз.

– Как и у женщин, Жоан. У нас дела по части смерти, у вас по части любви. Самые важные дела на свете. И причины самые уважительные.

Она не ответила.

– А еще у нас, врачей, желудки крепкие, – добавил Равич. – Без этого никак. Иначе нам не справиться. Где нормального человека стошнит, нам только интересней становится. Прощай, Жоан.

– Ты еще придешь, Равич?

– Не думай об этом, Жоан. Ты же сама просила дать тебе время. Вот со временем все и узнаешь.

И он решительно, не оглядываясь, направился к двери. На сей раз Жоан не стала его удерживать. Но он знал: она неотрывно смотрит ему вслед. Почему-то вдруг разом заглохли все звуки – словно он идет под водой.

Крик донесся явно из окна Гольдбергов. Равич прислушался. Как-то не верилось, что старик Гольдберг запустил в жену чем-то тяжелым, а то и вовсе решил поколотить. Да и криков больше не слышно. Вместо этого беготня, чьи-то возбужденные голоса внизу, в номере эмигранта Визенхофа, хлопанье дверей.

В ту же секунду к нему постучали, и в номер ворвалась хозяйка гостиницы.

– Скорей, скорей! Месье Гольдберг…

– Что с ним?

– Повесился. На окне. Скорее…

Равич отбросил книгу.

– Полиция уже здесь?

– Нет, конечно. Иначе разве бы я вас позвала? Его только что нашли.

Равич уже спускался вместе с ней по лестнице.

– Веревку хотя бы срезали?

– Да нет! Они его держат.

В полумраке номера смутным пятном у самого окна виднелась группа людей. Равич разглядел Рут Гольдберг, эмигранта Визенхофа и еще кого-то. Он зажег свет. Визенхоф и Рут Гольдберг держали старика Гольдберга на весу, словно куклу, а третий человек лихорадочно и неумело пытался развязать узел галстука, намертво затянувшийся на оконной ручке.

– Да обрежьте вы!

– Ножа нет! – выкрикнула в ответ Рут Гольдберг.

Равич достал из сумки ножницы. Галстук был толстый, добротного тяжелого шелка, и поддался не сразу. Пока резал, Равич совсем близко, прямо перед собой, видел лицо Гольдберга. Выпученные глаза, раззявленный рот, жидкая седая бороденка, вываленный наружу язык, темно-зеленый, в белый горошек, галстук, глубоко врезавшийся во вздувшуюся морщинистую шею. Тело Гольдберга на руках у Визенхофа и Рут Гольдберг слегка покачивалось, как бы позволяя себя убаюкивать и издевательски над этим гогоча – жутким, закоченевшим, беззвучным смехом.

Лицо Рут Гольдберг, мокрое от слез, побагровело от натуги, а рядом, под грузом тела, которое никогда не было столь тяжелым при жизни, пыхтел и потел Визенхоф. Два взмокших, стонущих, искаженных ужасом лица – и над ними, безмолвно перекатываясь туда-сюда и ухмыляясь чему-то нездешнему, голова Гольдберга, которая, едва Равич перерезал наконец галстук, тюкнулась в плечо супруге, так что та вскрикнула и в ужасе отскочила, вследствие чего тело, безжизненно и по-клоунски взмахнув руками, резко накренилось в ее сторону, словно силясь ее догнать.

Равич едва успел его подхватить и с помощью Визенхофа уложил на пол. После чего, развязав петлю, приступил к осмотру.

– В кино, – лепетала Рут Гольдберг. – Он в кино меня послал. Руфочка, говорит, ты совсем у меня не развлекаешься, что бы тебе не сходить в «Курсель», там у них сейчас фильм с Гретой Гарбо, «Королева Кристина», почему бы тебе не посмотреть? Купи себе билет на хорошие места, в партер или в ложу, получи удовольствие, на два часа забудешь про все наши горести, это уже немало, – так он сказал, спокойно так, ласково и даже по щеке меня потрепал. А потом, говорит, зайди еще в кондитерскую у парка Монсо, возьми себе шоколадного и ванильного мороженого, сделай себе приятное, Руфочка, – так он сказал, и я пошла, а когда вернулась, смотрю…

Равич поднялся. Рут Гольдберг испуганно умолкла.

– Похоже, он сделал это, как только вы ушли, – сказал он.

Она в ужасе прижала кулачок ко рту.

– Он что?..

– Попытаемся что-то сделать. Для начала – искусственное дыхание. Вы умеете? – спросил он у Визенхофа.

– Да нет. То есть… не совсем.

– Тогда смотрите.

Равич схватил Гольдберга за руки, раскинул их в стороны до пола, потом резко прижал к груди, снова в стороны, снова к груди. В горле у Гольдберга что-то захрипело.

– Он жив! – взвизгнула жена.

– Нет, это просто воздух выходит.

Равич еще пару раз показал, что надо делать.

– Так, теперь попробуйте вы, – бросил он Визенхофу.

Тот боязливо опустился перед Гольдбергом на колени.

– Ну же, – поторопил Равич. – Берите его за руки, а еще лучше за локти.

Визенхоф уже взмок от страха.

– Так. Сильнее, – командовал Равич. – Чтобы весь воздух из легких вышел.

А сам уже обернулся, ища глазами хозяйку. Народу в комнату тем временем набилось изрядно. Углядев хозяйку, Равич жестом позвал ее в коридор.

– Умер, – сказал он, когда они вышли. – Это все пустые хлопоты. Так, проформы ради. Если вдруг подействует, я уверую в чудеса.

– Что же делать?

– Что всегда в таких случаях.

– «Скорую» вызывать? Но тогда через десять минут и полиция заявится.

– Без полиции вам так и так не обойтись. У Гольдбергов хоть какие-то документы есть?

– Да. Хорошие. Паспорт и удостоверение личности.

– А у Визенхофа?

– Вид на жительство. И продленная виза.

– Отлично. Тогда у них все в порядке. Скажите обоим, чтобы обо мне ни слова. Ну, что я тут был. Она вернулась домой, увидела, закричала. Визенхоф перерезал петлю, снял его, до приезда «скорой» пытался делать искусственное дыхание. Запомнили?

Хозяйка только стрельнула в него своими птичьими глазками.

– Конечно. Да я и сама тут останусь, полиции дождусь. Уж как-нибудь прослежу.

– Ну и хорошо.

Они вернулись в номер. Склонившись над Гольдбергом, Визенхоф трудился в поте лица. Со стороны в первый миг могло показаться, что это у них такой урок гимнастики. Хозяйка остановилась в дверях.

– Дамы и господа! – объявила она. – Я обязана вызвать «скорую помощь». Врач или санитар, приехав сюда, немедленно уведомят полицию. И та не позже чем через полчаса будет здесь. Тем из вас, у кого нет документов, лучше сразу собрать вещи, по крайней мере все, что на виду лежит, снести это в «катакомбу» и самим оставаться там же. Не исключено, что полиция захочет осмотреть номера или опросить свидетелей.

В тот же миг комната опустела. Хозяйка деловито кивнула Равичу в знак того, что Рут Гольдберг и Визенхофа она проинструктирует. Он подобрал свою сумку и ножницы, что лежали на полу рядом с перерезанным галстуком. Конец галстука валялся изнанкой вверх, была видна этикетка фирмы. «С. Фёрдер, Берлин». Такой галстук марок десять стоил, не меньше. Куплен Гольдбергом еще в добрые старые времена его благополучной жизни.