Две недели спустя она столкнулась с ним возле другого клуба. Шел дождь, Мари стояла в очереди, высоко подняв пальто, и толкалась с другими желающими попасть в эксклюзивное ночное заведение. Толпа декадентов. Ну, или толпа, которая хочет укрыться от дождя.
Мы сидели на диване-кровати, мама смотрела вдаль, и ее голос стал мягче, как только она перешла к описанию папиного появления: к клубу подъехала тонированная спортивная машина и с визгом остановилась, распугав жалкое сборище. Когда мама рассказывала мне все это, отец уже тогда обращался с ней с жестокостью, от которой у меня до сих пор горят внутренности, и все же она говорила о нем с любовью и даже с благоговением.
– Он вышел из машины и бросил ключ парковщику. Я заметила его только из-за ужасного шума. И когда я увидела его бросок… черт… я подумала, что это жутко самонадеянный поступок – вот так парковаться посреди дороги.
Она уверяла, что отвернулась, когда охранники сняли красные бархатные веревки, чтобы пропустить его внутрь, и толпа двинулась вперед, разозлившись от необходимости ждать на холоде. А потом чья-то рука поманила ее ко входу. Сурового вида женщина с планшетом быстро кивнула, как бы говоря «да, вы», и Мари пробралась сквозь толпу и представилась. Ее пригласили войти. Мама без вопросов согласилась, несмотря на то что люди позади нее ворчали и свистели. Когда она спустилась по лестнице, он встретил ее, прислонившись к стене, скрестив руки на груди и ухмыляясь. Я много раз видела эту ухмылку в прессе. Это почти его фирменное выражение лица. Сильное сочетание высокомерия и обаяния. Комбинация, приводящая в бешенство, ведь вы быстро понимаете – в случае с такими мужчинами высокомерие всегда берет верх, но к тому времени уже слишком поздно, потому что первоначальное впечатление опьяняет и его трудно забыть.
– Значит, ты не хочешь моего шампанского, но примешь мое приглашение? – он оглядел ее с ног до головы.
Честно говоря, я все еще осуждаю ее за то, что она не развернулась и не ушла в ту же секунду. Даже в возрасте девяти лет, когда мама рассказала мне об их первой встрече, я распознала жалкий и унизительный подкат. Я могла еще представить, что мой отец был бы каким-то мифическим персонажем, которого мы потеряли в результате героического поступка, но в тот момент эта немая догадка умерла. Мой отец был отстойным шарлатаном в дорогом костюме, и моя мать это проглотила.
Предполагаю, поначалу она была холодна и отшила его с какой-то резкой французской насмешкой, но даже если Мари так сделала, это все равно ничего не значило. На следующий день он узнал ее адрес и появился на кабриолете, заполненном цветами. Соседи по квартире разбудили маму, как немного позже рассказала мне Элен, поддразнивая ее по поводу британца в плоской кепке, который сигналил и мешал движению. Неделю спустя они полетели в Венецию на частном самолете. Он отвез ее на площадь Святого Марка выпить по коктейлю (так безвкусно, честно говоря) и признался в любви.
Экстравагантные проявления привязанности продолжались в течение следующих нескольких месяцев, пока они ходили по ресторанам, ночным клубам, которые оба любили, и гуляли в Гайд-парке по понедельникам. Ее барьеры были разрушены, она больше не относилась с осторожностью и презрением к лондонским мужчинам и их намерениям. Мари перестала так часто ходить на кастинги, предпочитая быть свободной на случай, если он позвонит. И он это делал. Но только с понедельника по пятницу, и он редко оставался с ней на ночь, ссылаясь на работу или пожилую мать.
У вас сейчас глаза закатились так сильно, что вы увидели собственный мозг? Ну да. Мы можем остановиться на глупом решении моей матери довериться мужчине, который носил ремни с большими пряжками и любил группу Dire Straits, или мы можем двигаться дальше. У меня не так много времени, чтобы разобраться в манипуляциях с его стороны или в ее наивности. Очевидно, отец был занят. Более того, женат, с ребенком и домом высоко на холме в Северном Лондоне с прислугой, двумя породистыми собаками, винным погребом, бассейном и еще несколькими акрами земли. Он был не просто связан обязательствами, он был прикован намертво.
Эту часть истории опустили, когда мне впервые рассказали о нем. Мари не виновата, что хотела о чем-то умолчать. Я бы в том возрасте все равно не поняла. Вместо этого мама пыталась объяснить, почему отец никогда не навещал меня, никогда не присылал подарки на день рождения, никогда не появлялся на родительском собрании. Поглаживая меня по руке, Мари сказала, что он участвовал в крупных, важных сделках, которые влияли на жизни тысяч людей, и поэтому он не мог с нами видеться. Он облетел весь мир, сказала Мари, он очень любил нас, и когда придет время, мы все будем вместе. Но тогда мы должны были позволить ему усердно работать и готовиться к воссоединению с семьей. Верила ли она сама в это? Я часто задавалась этим вопросом.
Была ли моя образованная, добрая мама действительно такой, прямо скажем, тупой? Может быть. Женский пол так часто разочаровывает – я помню, как однажды читала о женщине, которая вышла замуж за афериста, выдававшего себя за шпиона. Он убедил ее отписать ему сбережения на сумму 130 000 фунтов стерлингов из-за своей «работы под прикрытием» – нужно было продержаться до тех пор, пока начальство не сможет безопасно с ним связаться. Та женщина никогда не просила доказательств – настолько хотела, чтобы этот нелепый любовный спектакль был настоящим. Потом она, подавленная и печальная, охотно позировала для еженедельного журнала и рассказывала свою историю, – все это только усугубляло ее унизительное положение. Должна ли я испытывать жалость к зрелой женщине, которая мечтала о сказочном романе и не задавалась вопросом, почему этот мужчина без ума от нее, пятидесятилетней старой девы (и моложе она совсем не казалась)? Мари была выше этой женщины, но и ей, очевидно, не были чужды подобные заблуждения.
Несмотря на все нелепые обещания семейной жизни, которые скармливала мне мать, Мари была достаточно мудра, чтобы сообщать только выборочные факты и останавливать поток моих вопросов, не говоря ничего конкретного. Но она совершила ошибку, указав мне на дом отца после поездки в Хэмпстед-Хит несколько месяцев спустя. Мы заблудились в лесистой местности, и начался дождь. Мама схватила меня за руку и повела вверх по склону, пытаясь найти дорогу к главной улице, где можно сесть на автобус. Но когда мы наконец добрались до остановки, она оживленно прошла дальше, а я заныла и закуталась в куртку. Несмотря на дождливое небо, мы шли еще десять минут по длинной частной дороге, пока мама не сбавила шаг.
Мы остановились перед домом, и Мари некоторое время молча смотрела на него, пока я нетерпеливо не дернула ее за руку. Хоть я и говорю, что мы пялились на дом, огромные железные ворота с камерами видеонаблюдения скрывали почти весь участок. Мы жили в чердачной комнате в доме на главной улице. Я никогда не предполагала, что дом может быть настолько важным, что его приходится прятать от посторонних глаз. Не глядя на меня, мать почти благоговейно указала на ворота.
– Это дом твоего отца, Грейс.
Я не знала, что сказать. Было неловко задерживаться рядом с этим величественным зданием промокшей до нитки. Мари, должно быть, заметила, как я медленно пячусь назад, пытаясь заставить ее отправиться в безопасное место к автобусной остановке и домой, поэтому она лучезарно улыбнулась.
– Как жаль, что твоего отца сегодня нет дома, но разве это не прекрасно, Грейс? Однажды у тебя там будет своя собственная спальня!
Я кивнула. Мама взяла меня за руку, мы развернулись и направились прочь, вниз по холму к нашему дому. Об этой поездке больше не вспоминали. Но пока я росла, много раз думала о спальне, которую она мне обещала. Я представляла ее с розовыми обоями и большой двуспальной кроватью, и, может быть, шкафом, полным новой одежды. Но сколько бы я ни падала в эту кроличью нору грез, я знала: Мари лжет и за этими огромными воротами для меня никогда не будет спальни. Даже тогда я ясно понимала: со мной и Мари сделали что-то очень плохое.