Детектив поначалу оставался пуст, но со временем он осознавал, что долго так существовать он не хочет — ему нужна цель. Он знал о исчезновении Летовых, и, пусть ему это было малоинтересно, взялся за это дело. Ему нужно было только отследить вспышки сознания, что он намеренно поселил когда-то в мальчике. То было важной задачей, если говорить о последнем. Первое задание на таком сроке лет, за которое можно было получить повышение: искусственно, посредством воображения и веры создать где-то жизнь. В семье Летовых по непонятной причине не рождался ребёнок. По словам начальника, Настя не могла зачать потому, что была серьёзно уверена в своём бесплодии, как и в здоровье своих органов. Её надо было только убедить в том, что она забеременеет, а самому знать только то, что родится преступник. Нужно было чётко представить себе человека, но, поскольку определённые ожидания были и у Насти с Севой, трудно было сформировать точно личность так, чтобы её развитие можно было предсказать. Это казалось невозможным тогда, однако, на свет появился очень хороший малыш, но при постоянном навещании он превратился в трудного подростка, который любил привлекать к себе внимание и был так силён сознанием, что начал менять структуру сна окружающих людей, те проявляли лёгкие формы психических отклонений, и это становилось очень заметно.

Когда он исчез, безумие не прекратилось, и её волны означали продолжение существования запущенного механизма. Оставалось ждать, когда появится следующий такой человек как продолжение Романа. Это был бы ещё один непредсказуемый эффект, но шанс исправить уже сложившийся и нелогичный мир, который продолжал развиваться дальше в туманном направлении. Это как удача на самоубийство для Наставника.

Он не полагал, что ему придётся ждать дольше, чем он прожил до этого, но он встретил девушку, взявшуюся вдруг из ниоткуда. Рыжеватая и кудрявая смуглая Тася, подчиняющаяся настроениям. Открывала людям травы анальгезирующего действия, пока жила в лесу, в том и было её проявление Летовской ветви. Тот момент, как пропала Тася, означал достижение цели Наставника. Тогда надо было действовать, чтобы всё закончить: внезапные приступы тревожности, апатии, чувства потерянности, цирк, жертвы, — всего лишь паззлы в единой картине.

Обряд усмирения

Заброшенная церковь.

Обряд, который делал магов бесчувственными, безэмоциональными неясными хладными существами, иногда являлся всё же спасением для чудных.

Несси гладила руками лицо Таси, словно мать, пока та лежала на воде в одной сорочке.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как переваренная морковка или старый сладкий апельсин.

— Как что?

— Всю пользу, как витамины, выкачали из меня.

— А, ну тогда всё нормально, так и должно работать усмирение. Ты пока без явных эмоций. Тебя ещё ждут «побочки»: странные видения, чувство тревожности и так далее. Это просто переходное, так что всё нормально.

— Ясно. А почему сейчас?

— А надо было, чтобы ты надругалась над кем-то как маньяк? Или впала в депрессию?

— Хох… Если я и маньяк, то по булочкам и пончикам.

— Ты помнишь, что случилось с Роббом?

— С Роббом? Он куда-то пропал… Вроде бы с ним случилось что-то такое, да, мне очень жаль, но я ничего не помню. В смысле кроме этого. Иногда память дарит подарки, я прямо чувствую это.

Эйдос зашёл в залу, обложенную плиткой, сырую и пахнущую зажжёнными благовониями. Его фигура приблизилась к Тасе, и чёрные спутанные длинные волосы упали на лицо девушки. Его поцелуй пах для неё спелым нектарином, розой и шоколадом с нотой апельсина. Он предал ей спокойствия, почти схожего с гармонией. Эйдос будто стал для неё быстрой тёплой привязанностью, «триггером» к хорошему настроению. Так проходило усмирение.

Тася закрыла глаза, обрывки разных картин, мест и времён быстро промелькнули перед ней.

***

Сначала она сознанием проснулась в ванной. Пахло горячим эвкалиптом, вода с паром усыпляли тело, расслабляли его, волосы были мокрыми, а лицо горело красным. Голова при этом будто кружилась немного и, при быстром закрывании глаз, будто готова была бесконтрольно отяжелеть и упасть. Тася вылезла голая из ванны и квартиры, не накидывая на себя даже полотенце. Перед этим её встретила дверь с натёртой до блеска ручкой. Девушка остановилась перед ней. В ручке отражались она и ещё какое-то тело, длинное, чёрное, прямо за её плечом. Тася обернулась, побледнев, но за ней только висело на верёвке сушащееся тёмное покрывало. Мыслями она успокоила себя, но холодный пот и ускоренный пульс пока не оставляли её. На лестничной площадке, тускло освещённой одной-единственной умирающей лампочкой, что периодически мигала, дверь квартиры захлопнулась за нагой девушкой. Кучеряшка обернулась, но нигде не увидела самой лестницы, хотя, по её памяти, она должна была находиться где-то у лифта, но сейчас же там сотавалась только его чёрная шахта за раскрытыми дверями. Проход будто бы зазывал к себе, лампочка на кнопке горела, но самой кабины не было видно или даже слышно на других этажах. Тася выглянула в этот ржавый тоннель лифта, и одномоментно тот полетел с грохотом вниз прямо над головой девушки, будто тормозящей системы не было вовсе. Тася вовремя отпрыгнула, и кабина пронеслась у неё перед носом, закрылись двери. Лампочки с номерками заработали, и одна показала, что лифт сейчас находится на минус первом этаже, но через несколько секунд он уже медленно поднимался. Кудрявые волосы заметались к квартире, но дверь была так плотно захлопнута, что отворить её было нельзя. Побледневшая влажная кожа почувствовала на себе холодок от страха, приближающегося к девятому этажу. Окно было ничем не занавешено, без ручки, да ещё заклеено каким-то картоном, так что образованный стенами холл казался глухим, замкнутым и непросачиваемым. Тасе захотелось прижаться к родной двери, но та оказалась отталкивающе ледяной. Новые цыфры горели, пока нижние гасли — лифт поднимался всё выше, будто это значило что-то существенно зловещее. Вот прозвенело, открылись дверцы кабины, и зазвучала будничная постоянная чуть прыгающая музыка изнутри. Тем не менее никого не было там, и лампа лифта опускала свой холодный свет на покрытый грязью пустой пол. Некое патологическое любопытство пробудилось в Тасе, но мыслью она приказала себе не идти туда и только больше обняла себя за грудь, согревая тело без одежды. Казалось, будто даже кудри на голове замёрзли и зашевелились, точно кожа под ними была открыта холодному призрачному воздуху. Девушка выдохнула, и изо рта у неё вывалился пар.

Внезапно стены будто стали сошкваривать с себя краску, меняться в высоте, размерах и направлении, и Тася стояла уже в спальной комнате Таи. Послышался щелчок двери, и внутрь вошла она сама, вместе с Эредином. Разумеется, это был стресс. Кучеряшка сжалась, как будто в кулачок, до боли в застывших в этом положении рёбрах. Парень замер, глядя на бывшую подругу, с которой давно не обмолвился ни словом. Каштанка прикрыла ему глаза и, неловко улыбаясь, сказала: «Опять ты за своё. Иди переоденься в ванную». Тася, как не сразу понявшая что делать, через секунду раскраснелась и побежала в назначенное место. На стенках были капли воды, ванна была наполнена и явно оставлена, одежда сложенная ждала на стиральной машинке рядом.

В окне на балконе следующим утром Тасю охватила снова гармония. Она была приятным, почти недвижимым свежим оранжевым рассветным воздухом с первыми лучами солнца, линией опускающимися от крыш к подножию домов. Город был настолько прекрасен, что даже все эти незнакомые сонные лица в нём, некоторые даже радостные отчего-то, как у девушки с лохматым гнездом на голове, вызывали любовь и восхищение, желание защитить это место от невзгод. Вдруг повеяло холодом. Где-то здесь пропал ещё один человек, и в этом не была виновата Тася.

Эредина и Таю, кажется, что-то объединяло, а может, кучеряшке просто показалось, и они оба собирались оплакать исчезновение Робба.

«В чём моя цель? К чему я стремлюсь? Может, я стремлюсь стать кем-то? Я хочу найти своё место… Нет, я уже знаю своё место. Я хочу, чтобы меня заметили, чтобы я осталась в ком-то, как останусь в Эйдосе и Тае», — думала она.