После этого странного явления о цирке старались не вспоминать, будто то был какой-то общий для всех гипнотический сон. Полиция работала с того дня денно и нощно без устали, поскольку каждый третий, бывший на представлении остался либо без какого-то дорогого украшения, либо без кошелька, либо даже без документов.

Листья зелёные падали на голову Вален-Виллю и приехавшему принцу. Он поймал один из них и подумал о лете, что только что внезапно окружило его. Это лето пришло вслед за ним из тёплой столицы, и только рождественский снег мог слегка остудить его.

Навязчивая идея

Исполинский белый лес при Вален-Вилле.

— Кониум макулатум токсичен, во всех его частях яд нервно-паралитического действия, сначала вызывает общее возбуждение, затем урежение дыхания — и его остановку. Поэтому так опасен.

Эйдос лёгко стукнул девушку черпаком по голове:

— И всё? Это всё, что ты запомнила? Мне стыдно за тебя, кохай! Если ты и достигнешь успокоения, то только на уровне той медлительности, с которой ты запоминаешь растения и все их качества.

Тася насупилась и посмотрела на своего учителя как на кусочек.

— Может, я вообще хочу не лечить людей, а калечить их? Так намного интереснее. Даже в упадке наша жизнь слишком безопасна и скучна, люди так хорошо живут, что даже не нужны друг другу!

— Хватит философствовать, лучше поухаживай за смоковницей.

— У тебя прямо-таки райский сад — чего только не растёт. Это ненормально.

— Почему это? Хорошо же, когда много чего есть.

— Да с тобой бесполезно спорить, поэтому ничего не буду говорить.

— А ты чего так быстро сдаёшься? Давай, поспорь со мной. Или ты боишься, что не справишься?

— Ох…

«Самое интересное, что, думаю, окружающие не считают его таким интересным, поэтому он боится прямого контакта с обществом незнакомых ему людей, они не очень дружелюбны. Клубок обособленных перетирающихся змей. Но мне он всем своим видом нравится. Я как избалованная нищенка, и меня уже бесят все эти тупые модники и богачи, блин, которые выпендриваются якобы знаниями. Чего не скажешь про простого добряка-старпёра. Уф… — размышляла Тася, пока игнорировала вопросы Эйдоса, — …а может, устроить в городе шумиху и развеселить Эйдоса, м? Как ему все эти прекрасные циркачи?»

Прошлое

Место преступления.

Детектив открыл скрипящую деревянную дверь квартиры, которая, как он надеялся, должна быть пуста, но тут его дыхание остановилось, и сердце на мгновение замерло. Кудряво-рыжая девушка, вернее её тело, лежало коченеющим грузом на разваленном пыльном ободранном диване в цветах бабушкиных пледов. Её голова вместе с рукой свисала неестественно с края и улыбалась, будто бы даже с движением уголка губ, глядя стеклом прямо в глаза Наставника. Её смуглая кожа будто облезла, как старая краска со стен, сменившаяся белым и бледным грязным тоном.

Мужчина на ногах пошатнулся и опустил перед трупом глаза, прикрыв их исчерченной складками сломанной в пястье рукой, немного развернувшись и оперевшись о ближайший косяк.

«Я слоями буду лежать на тебе голая, на твоём сознании, несчастном и обречённом, настолько беспомощном и жалком — слишком жалком для мужчины, — чтобы напоминать тебе о моей смерти», — стояло в его болящей полупустой спутанной голове. Когда детектив поднял взгляд, именно её уже не было — лежала только мертво девушка, явно получившая передоз. Нужно было вызывать бригаду, но пустые глазницы без яблок на нужном месте не давали ему покоя. Кому тут скажешь, что ты сошёл с ума и видишь уже то, чего нет? Вернее, отсутствие того, что остальные видят. Разумеется, в следующий раз его уже не допустят на работу, и ближайшим другом для Наставника станет госпожа психотерапевт из холодного кабинета для полицейских с явно сломанными роликами, если кто-то и узнает правду.

Не видеть глаз для него теперь было реальной проблемой, поскольку это буквально первый и последний барьер к душе и помыслам человека, а особенно женщин — а именно их сияние сейчас было выколото специально для взора следователя. Этакая почти кровавая шутка Судьбы, чтобы Наставник не видел больше ничьих глаз со смерти дочери.

У него неожиданно задёргалась бровь над скорченным от запаха сморщенным носом, и Детектив понял, что уже вызвал своего помощника и медика для подтверждения смерти от передозировки.

«Она принимала приход за паническую атаку ровно столько же раз, сколько и принимала в принципе», — пыталась якобы утешить его сестра.

«Легко ей говорить! Её дочь же жива!» — кудахтала стервозная соседка — но никто из них не мог загладить словами отцовское горе. Только милая племяшка способна была ему напомнить о Диане, очень похожая на неё, только опять же без яблок, без радужки и без зрачков. Этот образ в ней и привлекал, и одновременно отталкивал из-за постоянного присутствия в нём самого ужасного момента в жизни следователя и неотвратимости сего.

Детектив потянул шелушащимися пальцами кожу своих висячих щёк вниз, отогнув вместе с тем нижнее веко, полное красных сосудов с кровью, и снова проснулся, осознав, что он уже сидит на мокрой французской улице, пока бригада где-то за его спиной оцепляет место возможного преступления и собирает улики. Некая девушка сбежала из России якобы к своему бойфренду из захолустья в другую страну, а вместо любимого встретила там пары Счастья и порошок Удачи. «Конечно! — подумал он про себя. — Из дыры в дыру, при нулевом знании языка и возможности видеть этого мужчину раньше, так она и прибежала к нему с рыбьим обозом, чтобы умереть. Что-то тут не складывается. Очередное дело для купленного суда. Зачем здесь вообще я?». Он цокнул будто в ответ самому себе, а затем снова скорчился, точно от своей же дерзости, будто одна его половина всё ещё вела себя молодо и глупо, пусть и покрывалась морщинами да пигментными пятнами.

«Да я чистая уже почти год! Честно! Сколько можно меня контролировать?! Спокойно! Я больше не принимаю наркотики», — обещала когда-то она отцу, но её сердце уже бешено колотилось от метамфетамина, и он видел этот обман в её глазах. Буквально.

Он снова почесал бороду и решил всё-таки уйти, как если бы был действительно здесь не нужен: «Сами справятся — не шестнадцать лет же», — оправдал он сам себя. Наставник прошёл мимо пекарни на углу одного из домов, откуда заманчиво тянулся аромат свежей выпечки, но даже эта сладость не пошатнула чёрствости Детектива, пытающегося всю дорогу закурить одну-единственную сигарету, что постоянно капризничала, точно распутная девка, под дождём. В конечном итоге он бросил несчастную смятую подружку на землю, не растаптывая даже носом туфли, и сел на скамейку в парке, в который он случайно в ходе своей ничем необусловленной прогулки забрёл.

— Так вы тоже любите просто посидеть и посмотреть на воду?

Наставник обернулся: с ним же на другом крае деревянной уличной скамьи находился джентльмен потрёпанного вида, но невероятно расслабленный и в то же время задумчивый — очевидно, пребывание здесь и размышления о чём-то более вечном, делало его счастливее.

— Конечно нет, — ответил незнакомец сам же на свой вопрос. — Вы здесь, потому что убегаете от чего-то. Ладно. Не буду Вам мешать.

Детектив уставился на него ещё больше, и его локоть уже стоял колене, создавая удобный для слушания полуоборот в сторону говорящего хотя бы на долгие тридцать минут.

— Нет же. С чего это Вы взяли, что я от кого-то бегу? Это от меня обычно все бегут: профессия у меня такая. Они бегут, а я их ловлю.

Черноволосый молодой мужчина посмотрел на него, словно у него отпало желание вести беседу, но не упустил соблюдение такта:

— С того, что Вы сами проговорились сейчас, сказав мне «кого-то» вместо «чего-то». Это женщина?

— Вы… Вы ошибаетесь, нет никакой женщины. Я холостяк.

— В Ваши-то годы?

— Не всем везёт обрести любовь всей своей жизни и удержать её.

— Что ж, в этом я с Вами согласен, — тут собеседник снова задумался, и его тёмные глаза устремились куда-то вдаль, над самим озером, будто он мечтал там увидеть свою собственную возлюбленную.