Бывало и интереснее, но более кратковременно.
Порой люди очень привлекали. Этот был великолепно рыжим и даже отвлекал от мыслей о потерянному уже навсегда Эредине. Да-да, человек, что слушал обо всем поддерживал любую идею и любые настроения, вот так легко ушёл из известной жизни: не попадался на глаза, в руки и в разговоры на расстоянии не давался. А рыжий человек был необычен, вежлив, добр и учтив, имел свою невесту, имеющую тонкие, словно аккуратно нарисованные пальцы с чëрными ноготками. Девушка та была подстать красавцу своим характером и добродушным, в то же время хитрым, лицом. Шутила она постоянно о своей работе в сфере ритуальных услуг, о модных жемчужных гробах и о внезапно приходящей ко всем Смерти, которая всякий раз могла перед явлением своим также принарядиться и предупредить деревья.
Робб знал о любвеобильности и всех пристрастиях дорогой и вредной Таси, но относился к тому снисходительно, как если бы то было совершенно обыкновенной привычкой или чертой характера человека, к которому паренёк неровно дышал.
Ей же всё надоедало, всё становилось скучным, и наедине с собой опять и опять голова с носом окуналась в воду мрачных и прохлаждающих мыслей, вводящих то ли в тоску, то ли в транс.
«Я чувствую, как зарываюсь пальцами рук в приятный прохладный песок с кучей мельчайших камней, чувствую, как я жила много лет назад и делала также. Через чëрное озеро на меня глядит моя недовольная тень; лицо еë обезображено: одна половина смеëтся и ухмыляется мне с прищуренным весëлым глазом, а другая будто без причины грустит, и уголок еë рта никогда не поднимается и не опускается, и остаëтся она хмурой и оттого некрасивой. Я смотрю на свою поднятую ладонью кверху руку, полную песка, раздвигаю пальцы, но время не течëт чрез них. Не было никакого песка. Не было никаких камней. Мои руки были пусты.
Я одна, совсем одна, и нет со мной Богини, которая бы успокоила меня и дала чай или сделала невкусную подгоревшую яичницу. Я без своей мамы, без кошки, без кота, свинки и даже собаки. О нет, здесь всë же есть человек… Как стыдно!.. Стыдно быть ненормальным. Нет, эта женщина же не слышала моих мыслей? Нет, она всë равно почувствует, поймëт, что я не такая, а чудных не любят. Она узнает». И всё же показалось. Не было никакой женщины, хотя недавно, лишь долгие две секунды назад, чётко виднелся силуэт и слышался голос, обсуждающий даже с кем-то возможное место для пикника у воды. …Как Тася оказалась у воды? Она же только что впервые шла из института, буквально после лекции с доктором Колом Вертебралисом, на суждениях которого, казалось, держался весь Вален-Вилль, даже если те были недостаточно мудры или обоснованны. Снова потерялись где-то воспоминания о времени, что не любило куда-либо ходить вообще.
О Боже! Играет снова в шумящей и бьющейся одной и той же листве музыка, будто чьи-то аккорды на гитаре с гласом о несправедливости и покаянии. Рябь прокатилась двойственно по округе, и всё закончилось. В кармане, любезно предусмотренном швеёй, юбки пальцы нашли старый и помятый немного золотистый бумажный фантик от конфеты, бывшей при своей жизни приторной и невкусной. Пачкающиеся бесконечно во влажном песке цветочные кеды шаркая шагали далеко домой. Снова Тася отстала от других и пропадала где-то, где тело её не должно было быть.
Красивые и страстные друг к другу кокетливые актёры бездарно играли, будто шутили о том, что должны были реалистично показать, разваливающиеся автомобили громко шагали и тележились рядом с повозками на дорогах, пердели и создавали общий смог и смрад, как если бы в мгновение ока картина волшебства и сине-розовой сказки, пестрящей знаниями и новыми мыслями и идеями свалилась и упала с дребезгом стекла, отразив кривое лицо в себе и превратившись в пустые серые каменки, полные пыли и краски.
Только трамваи оставались по-прежнему родными. Их рельсы вели всегда в одно и то же место по знакомому пути.
В красные нити
Исполинский белый лес при Вален-Вилле.
Дух этот бесконтрольно шастал и по глухим переулкам с бедными и больными, и по лесам, бесконечно разбросанным по землям неряшливо и небрежно, будто кухонный мальчишка, воруя крошки, раскидал по полу следы своего преступления. Как кровавый артист, он танцевал на разлагающихся здесь телах лесников, грибников и просто случайно заблудившихся людей. Он забирал их души как хранитель здешних мест и зарывал в корни деревьев, чтобы те благодатно молчали и наполнялись силой год за годом, храня её в себе для будущих веков. Растения следили за всем происходящим вокруг, но спали, и суета живых людей для них была иногда лишь как смутный сон. Дух ходил меж них порой, подобно королю-тигру, осматривающему свои владения, и шептал каждому цветочку тихо, ласково называя их Belladonna или Chamomilla. Он ухаживал за каждым и кормил зверей, поддерживая баланс природы. Он окутывал лес в красные нити, чтобы, как паук, за всем следить и не вредить никому.
Разумеется, под «никому» не понимались люди. Те в глазах хранителя давно утеряли ценность своего существования именно в порочных людских оболочках, их грешные сердца могли очиститься только кровью или душевными страданиями, истязаниями, меняющими форму души. Те же самые люди, что когда-то построили этот уже давно заросший мхом каменный скрытый храм для Бога Жизни.
Если говорить же о самой Жизни, то чётких примет её лица никто никогда не видел и не знал, потому что этой деве, чтобы материализоваться в плоти, отделившись от всего, нужно покинуть всех живых существ. И дабы избежать гибели всего Жизнь находится в каждом существе и не избегает его, а духи хранят её и этот порядок.
Этот дух однажды появился «случайно». В обществе свирепых и бесконечно занятых людей, терявших и раскидывавших своё и чужое времена налево и направо, не чтили медлительных ценителей Жизни. Никто из них не замечал еë, как она проходит мимо, томно опуская свои сияющие синие, точно небо, как я думаю, или зелëные либо красные, словно листва, или карие, как земля, глаза, отбрасывая на чью-то ступень подол алого тонкого и приятного мягкого платья. У них не было даже секунды и друг на друга, чтобы только прикоснуться, почувствовать, осознать человека и медленно спокойно выдохнуть тëплый спëртый воздух из наконец раскрытой груди. Они потеряли себя.
Зато простой мужчина, полный тридцатидвухлетнего кризиса и мыслей о Жизни, о том, как устроен мир, какое собственное его место в нëм и где его любовь, мог сидеть часами на скамье в каком-то парке и наблюдать за тем, что творится перед ним. Просто мечтать. Жизнь видела его, она находилась в нëм и придавала все те скрещенные ощущения и чувства.
Пришли за Эйдосом в один созерцательный день люди и утопили в озере перед скамьëй за неповиновение. Обществу не нужен был бесполезный элемент.
В лес
Гостиница, далее: главные улицы Вален-Вилля, детский дом «Обещанный приём», Исполинский белый лес.
«Передо мною тёплое лицо, по которому стекают струйки дождя, попавшего на голову ещё перед тем, как мы скрылись под крышей. Лучи заката греют эту смуглую кожу, гладкую, почти как у младенца. Я не вижу, какие у него волосы, но я вижу разрез глаз и простого приятного цвета радужку с бликами на роговице, вот вырисовываются спутанные, как мои слова, ресницы. Всё это сон. Я с человеком, которого не существует, но который вызывает у меня в груди тепло и спокойствие. Я хочу расслабиться в его объятиях и упасть в гармонию. В мире нет движения, только один бред. Я слышу только неприятный запах от него, но сейчас, уснув в руках плода воображения, мне как никогда комфортно, словно вливается в меня умеренной горячести зелёный чай, необжигающий и согревающий. Я не хочу просыпаться и жить в своём мире, где являюсь никем…» — Тася тревожно открыла слипающиеся глаза. Она спала на Роббе, до сих пор сохранявшем каменную неподвижность и осторожность; сейчас он облегчённо выдохнул и переложил маленькую девушку к себе на плечо, при этом он почувствовал будто укол у себя под мышкой и ему стало на секунду горячо в том месте. Тася недовольно смотрела ему в лицо, не дотягиваясь взглядом до зрачков и не в силах приподнять голову, чтобы сделать это, отчего, по мнению кролика, становилась ещё милее, напоминая сонного, злого и пучеглазого совёнка. Её кудри спутались и смялись, когда Тася увидела себя в зеркале — так и хотелось пойти куда-нибудь в магазин или к подружке-парикмахеру, способной заменить эту восхитительную причёску на нормальные волосы с помаркой «годны». Одежда на полудетском теле смотрелась мешковатой, но давала представление в голове о лете, о свободе и горе новых знакомств. Вот что интереснее всего! «Я проснулась!» — подумала девушка, и эта мысль ей была приятна. С ног сыпалась грязь, поэтому пришлось заняться уборкой в комнате этой полудеревенской гостиницы. Через час в белую дверь постучалась тётка Агафья, «потерявшая давно уже» свою Тасю. Последняя состирнула почерневшие тряпки в горячей воде, отжала, ровненько развесила по батареям, засмотрелась в слепящее солнцем окно: на светлые улицы и дороги с идущими по делам серьёзными людьми, что явно уже переделали за это утро много, отчего их лица и тела выглядели уже готовыми ко всему и бодрыми, а одежда смотрелась практичной и удобной, и на это приятно было глядеть. Затем Тася оторвалась от белого подоконника, отодвинула ящик комода и достала из него широкие короткие шорты со свободной жёлтой майкой. Робб в это время играл в капризного «тамагочи», лёжа пузом на кровати. Его белые короткие тонкие волосы отражали доброту этого утра над чёрной футболкой. Когда девушка оделась и накрасила губы оранжевым блеском, она выбежала в балетках в пустой коридор и поняла, что очевидно опаздывает. На улице у входа её уже ждала Морриаса, почёсывавшая свой второй мягкий подбородок. Серые глаза женщины задумчиво глядели куда-то в даль, и черта суровости или злого лика тронула её внешний вид, но, увидев перед собой светящуюся и лохматую розовую Тасю, Агафья резко переменилась на доброжелательность: она улыбнулась, хотя остальная часть от всей её мимики и не выражала больше ничего. Сегодня ждал очередной урок, но в этот раз тётя и её помощник повели девушку на задание одну, без остальных чудных.
