Йинань, король южной пустыни, обладал взрывным и нетерпеливым характером, был человеком действия скорее, чем склонным к обдумыванию последствий стратегом. Он был далеко не трусом, но беспокойство за судьбы дочери и пяти сыновей, трое из которых еще не достигли юношества, заставляло его осторожничать и колебаться, когда речь шла о противостоянии сильному противнику как род Ашилэ, шансы победить которого были, по его мнению, ничтожны.

Чангэ достаточно было предыдущего короткого обмена словами, чтобы оценить характеры обоих королей и понять, в каком ключе продолжать разговор с ними. Пожалуй, единственное сходство этих совершенно разных людей состояло в том, что оба они принимали близко к сердцу благосостояние своих людей. И это придавало Чангэ уверенности в том, что задуманный ею план будет успешно воплощен в действие.

— Прежде всего, нельзя больше мириться с угнетением, — начала Чангэ в ответ на требование короля Мобэй рассказать о способах защиты от Ашилэ. — Но главной составляющей успеха в противостоянии Ашилэ является единение. Мобэй и Монань — самые крупные кланы в пустынных регионах. Как только вы отставите в сторону ваши внутренние разногласия и заключите союз, пригласив более мелкие кланы присоединиться, вам больше не нужно будет опасаться Ашилэ.

— Ты хочешь, чтобы я объединился с ним? — скривился Йинань, бросив враждебный взгляд на короля Мобэй. — Да ни за что!

Пуса усмехнулся, но промолчал.

— Сейчас не время для необдуманных слов, — сказала Чангэ. — Вы не можете просто махнуть на все рукой, не заботясь о последствиях. Если бы вы в самом деле не допускали мысли о союзе, то не двинулись бы с места, чтобы убить посланника.

Она улыбнулась вернувшейся Чжэньчжу, которая кивнула, давая знать, что исполнила ее просьбу, и встала позади отца, не вмешиваясь в разговор. Чангэ вспомнила рассказ маленькой принцессы о причинах вражды между двумя кланами, и в голову ей пришла отличная идея.

— Что, если, — спросила она Йинаня, со значением глядя при этом на короля Мобэй, — Мобэй будет готов вернуть захваченные земли, принадлежавшие вашим предкам?

— Эй, я ничего такого не говорил! — спокойно и даже как-то отвлеченно бросил Пуса, не отрывая глаз от стоявшей перед ним чарки с вином. Йинань уставился на него оценивающим взглядом, выдавая, что идея показалась ему привлекательной.

— Еще не поздно для вас сказать это, — легко ответила Чангэ королю Мобэй. — Без гнета прошлых обид ваш союз будет намного искреннее и крепче. Ведь вам предстоит сражаться плечом к плечу.

— Ты думала о том, что произойдет в случае поражения? — тяжело вздохнул Йинань. — Я уже начинаю сожалеть. Если мы сдадимся сейчас, по крайней мере люди Монаня смогут выжить.

— Исход битвы невозможно предсказать заранее, — ответила Чангэ. — Но мы должны сделать все возможное для победы. Чжэньчжу как-то сказала мне, что ее отец самый храбрый человек в мире.

Пуса снова усмехнулся, на этот раз с некоторым презрением. Йинань же вскинул голову и бессознательно выпрямился, как и рассчитывала Чангэ. Чжэньчжу немедленно закивала, соглашаясь, и повторила свои слова:

— Мой отец — непобедимый и неукротимый Бог войны. Ашилэ никогда не запугать его! Лучшие воины Монаня пойдут за ним и опрокинут власть Главного Шатра! Правда ведь, отец?

— Если ты так сказала, так оно и будет, — глядя в полные веры глаза любимой дочери, решительно дал он единственно возможный ответ.

Оставалось убедить продолжающего молчать короля Мобэй.

— Сейчас вы не можете защитить даже свои семьи. Если снова сдадитесь, то как сумеете защитить ваши народы? — задала Чангэ самый важный вопрос. — Терпимость не поможет избежать конфликтов. Война назревает, рано или поздно она придет в ваш дом. В самом деле хотите закрыть на это глаза?

Искоса, Йинань оценивающе посмотрел на размышляющего Пусу. Он прочувствовал справедливость слов Чангэ, поскольку на него, семейного человека, гнет Ашилэ ложился в большей степени, чем на неженатого Пусу, и понимал, что если король Мобэй решит отступить, его семья и весь Монань будут обречены.

Чангэ замолчала, выжидающе глядя на короля Мобэй. Она привела все доводы, что могла, теперь решение было за королями. Напряженное молчание длилось несколько долгих минут. Наконец Пуса поднял чарку со стола и, протянув ее Йинаню, ровным голосом произнес:

— Я верну тебе земли ваших предков.

Чангэ задержала дыхание. Взгляды королей скрестились, Йинань сделал глубокий вдох, поднял свою чарку и легко столкнул ее с чаркой Пусы. Они одновременно выпили, скрепляя союз северной и южной пустыни.

— В армии Монаня двадцать тысяч воинов, — сказал Йинань. — Что у тебя?

— Менее тридцати тысяч.

— Нет, больше, — уверенно вмешалась Чангэ. — Мы найдем еще союзников. Если объединится вся пустыня, у нас будет намного больше воинов.

…

Мими Гули успела в последнюю минуту, чтобы спасти уже почти потерянную жизнь Му Цзиня. Последующие несколько дней она отходила от его постели только чтобы приготовить новую порцию лекарственного отвара с воробейником или когда приходил целитель Сунь, чтобы осмотреть его и сделать иглоукалывание.

По счастью, болезнь, поразившая Му Цзиня, под действием воробейника отступала так же быстро, как развивалась вначале. Через три дня он уже садился в постели без посторонней помощи, а через неделю начал ненадолго выходить из шатра на свежий воздух. Но большую часть времени Му Цзинь все еще проводил в постели, с удовольствием принимая непрекращающуюся заботу Мими Гули. Видя счастливое и оживленное лицо выздоравливающего друга, Сун не препятствовал Мими приходить в свой шатер и проводить время с Му Цзинем. Сам он еще был занят помощью другим выздоравливающим.

Через две недели лечения воробейником даже самые тяжелобольные уверенно стояли на пороге выздоровления. Целитель Сунь, вполне удовлетворенный результатами, сообщил Суну, что опасность миновала, и, сопровождаемый искренней благодарностью тегина и всех жителей лагеря, вместе с Сыту Ланланом покинул Соколиное войско, чтобы возобновить свое отложенное почти на месяц путешествие.

А еще через два дня Сун прервал милые посиделки Му Цзиня и Мими Гули, пристальным взглядом дав девушке понять, что ему нужно поговорить с военным советником наедине.

— Мы едва успели передохнуть после болезни, а они уже требуют, чтобы мы выступили против бунтующих в пустыне кланов! — негодующе произнес Му Цзинь, когда Сун рассказал ему о полученном из Главного Шатра приказе. — Что ты думаешь об этом, Сун?

— Чангэ сейчас в Мобэй, — сдержанно ответил Сун. — Если я откажусь, они отправят кого-то еще.

— Говорят, Медвежье войско будет сражаться вместе с нами, — поморщился Му Цзинь. — Мне думается, они посылают Ту Кашэ, чтобы следил за тобой.

— Возможно, — ответил Сун, тоже подумавший об этом. — Придется быть настороже и действовать по обстановке… Му Цзинь, ты едва оправился после болезни. Тебе лучше остаться в лагере.

— Брось, мы с тобой ближе, чем братья. Я должен быть рядом, дружище, — сжимая руку на запястье Суна, твердо произнес Му Цзинь. Сун улыбнулся, не собираясь настаивать, однако, улыбка быстро сползла с его лица. Он вздохнул и задумчиво сказал:

— Если подумать, предложение Чангэ не так уж неприемлемо.

— Что за предложение? — насторожился Му Цзинь.

— Главный Шатер уже не тот, что раньше, — ответил Сун больше своим мыслям.

— Да, нам следует подумать о путях отступления, — как всегда, Му Цзинь понял его с полуслова. — Великий Хан был добр к тебе. Но теперь ты ему больше ничего не должен.

Сун промолчал, и они еще некоторое время сидели рядом, погруженные каждый в свои мысли.

…

— Шешеты. Хулу. Чимувэй, — тихо проговаривала Чангэ, обводя красным на карте становища кланов, которые ей удалось убедить присоединиться к военному союзу пустынных кланов.

— Они уже отправили в Мобэй свои войска. Через два дня будут здесь, — пояснил Пуса вернувшемуся спустя две недели в Мобэй со своим войском Йинаню. Чжэньчжу оставалась все это время с Чангэ, вместе с ней и посланниками Мобэй объезжая пустынные кланы в поисках союзников. — В общей сложности они приведут около тридцати тысяч воинов.