Или же все эти вопросы были глупостью и пустой тратой времени…
Гвин прислонилась к каменной стене, ковыряя яблоко в руках.
Азриэль придет, не так ли? Он найдет ее.
У нее свело живот.
Азриэль придет…
И его одолеют люди. Они будут стрелять в него колючими стрелами или воткнут в него кинжал из ясеня. Он будет настолько поглощен желанием защитить ее, что растеряет всю осторожность.
Азриэль погибнет, спасая ее, а этого нельзя было допустить.
Ей нужно было найти способ выбраться из этой камеры, и побыстрее. Но все, что она могла сделать сейчас, это ждать и думать.
Съев яблоко, которое так бесцеремонно бросил ей охранник, Гвин почувствовала себя на редкость уставшей.
Слова, которые Азриэль сказал еще во время их первого задания, не выходили у нее из головы: “Иногда, чтобы отвлечься от холода, я пою”.
И, черт возьми, в этой камере было холодно.
Поэтому жрица провела большую часть дня, напевая про себя, не только для того, чтобы отвлечься от холода, но и потому что во время ее пения камера вокруг казалась более светлой и не такой мрачной.
В приподнятом настроении всегда легче думать. Сейчас она не в тупике, а на развилке дороги. Это временное препятствие, а не ее могила.
Но тут в середине дня кто-то появился у маленького окошка позади нее и завесил его тканью. Единственным источником света теперь были окна других камер.
Возможно, они решили, что она сбежит.
Гвин была стройной, но не настолько. И как бы она сняла решетку?
Свет из других окон начал тускнеть, а Гвин все никак не могла разработать план. Она знала, что ей понадобится помощь. Ей нужно, чтобы кто-то совершил ошибку, чтобы она смогла ей воспользоваться.
Снова послышался звук шагов. Гвин встала и отошла подальше от решетки.
Перед ней появился тот же охранник.
Он оглядел Гвин и остался доволен. В его руках была буханка хлеба. Он опустился на колени перед камерой и просунул его под дверь. Когда он поднялся, чтобы уйти, Гвин сделала шаг вперед.
— Подождите, — сказала она, и охранник вздрогнул. — Я просто хочу знать, как долго я здесь нахожусь. Вот и все. — Когда он не двинулся с места, Гвин поняла, что он у нее в руках. — Пожалуйста.
Он обдумал ее вопрос, и усмешка на его бородатом лице смягчилась, когда он бросил настороженный взгляд вверх и вниз по подземелью — он поверил в отчаяние в ее тоне. — Тебя принесли сегодня утром.
Гвин кивнула и решила, что если получилось один раз, получится и второй. — Почему я…
Но мужчина снова поморщился, затем схватился за ткань и крепко зажал ей уши, после чего ушел. Гвин снова обратила внимание на ключи, прикрепленные к его бедру.
Гвин не ожидала, что мужчина вернется после этого. Клетки, тускло освещенные одним лунным светом, навевали сон. Возможно, утром она придумает лучший план. А может быть, когда все охранники будут спать, она сможет сделать ход…
Но тут снова раздался звук шагов. Гвин так и осталась сидеть на холодном каменном полу, когда появился другой стражник, помоложе. Он нес факел и осматривал все камеры — даже пустые — остановившись около Гвин. Она заметила, что его уши тоже были закрыты тканью.
Мужчина, казалось, был доволен тем, что она сидит, затем продолжил спускаться по камерам, заглядывая в каждую. Патрульный.
Гвин вздохнула, напевая про себя. Надеясь, что это поможет ей думать. Может быть, стражник остановится, чтобы послушать ее. Может быть, он поговорит с ней об этом. Поймет, что она тоже человек, как и он.
Когда патрульный снова появился у ее камеры, он замер, и Гвин поборола желание торжествующе улыбнуться. Это сработало. Что сказать ему, пока она привлекла его внимание…
Но тут он оскалился, одной рукой ухватился за решетку и начал ее трясти. — Прекрати свое гребаное пение, или мне плевать, кто ты и что умеешь. Я прикажу хозяину скормить тебя псам, — прорычал он, и изо рта у него вылетела слюна.
Гвин едва не задохнулась от угрозы и от его ярости, которую вызвало ее пение. Неужели ненависть людей к фейри действительно так глубока? Если так, то она не могла их винить.
Поэтому она повиновалась.
В свете факелов лицо мужчины казалось исхудалым и призрачным, но он расслабился, когда понял, что она перестала петь.
Затем он бросился прочь.
Гвин снилась вода. Она плыла, вперед, вперед, вперед. Над ней мерцал свет, а воздуха, казалось, было бесконечно много. Она продолжала плыть наверх. Плыть к свету. Она скучала по свету. Свет был ее неизменным спутником, и под водой она могла только видеть, но не ощущать его на своей коже. Она нуждалась в нем. Ей нужно было дотянуться до него, схватить его и никогда не отпускать.
Зеркальное отражение солнца в воде стало ярче, но Гвин не моргала и не щурилась. Она приветствовала его. Ей не терпелось ощутить его тепло, когда она выберется на сушу.
Она вяло перебирала ногами, наслаждаясь невесомостью еще мгновение, а потом оказалась над поверхностью воды. Лучи солнечного света согревали ее лицо и показывали ей другой мир. С землей, небом и ветром.
Впереди Гвин различила небольшой остров. Песчаные берега манили ее, и она поплыла к островку, прислушиваясь к его зову.
Но когда она приблизилась, Гвин увидела, что на берегу стоит группа мужчин в незнакомых одеждах. У всех были арбалеты, заряженные колючими стрелами. Они ждали ее. Ей нужно было немедленно вернуться под воду и спрятаться.
Но это же те люди, которые ранили Азриэля. Которые схватили ее. Они обращались с Гвин как с животным. Поэтому она продолжала плыть к ним, быстрее, чем когда-либо в своей жизни. Будь прокляты их стрелы, их оружие и их человеческая ненависть.
Ее ноги бились о воду, пока она приближалась к берегу, и в конце концов, не коснулась земли.
Теперь она могла встать и направиться к ним из водной глади, пока солнце нежно ласкало ее спину.
Мужчины прицелились — солнце преследовало Гвин словно прожектор. Ее голая кожа впитывала его — она чувствовала, как оно пропитывает ее поры.
— Прекрати свое гребаное пение! — прорычал мужчина спереди.
Гвин даже не понимала, что поет, но если им это не нравится, то она будет петь сильнее и громче. Даже если она получит за это стрелу в грудь. Они заплатят за то, что сделали с ее мэйтом. И с ней.
Вода была уже по колено Гвин, она все ближе и ближе приближалась к берегу. Она видела, как задрожали мужчины, когда она запела громче — почти закричала — а солнечные лучи становились все сильнее, наполняя ее светом. Ослепляя ее врагов.
Чем ближе она подходила, тем больше они отступали, как от нее, так и от яркости, которая, казалось, обжигала их кожу. Все это исходило от нее. Выходило из ее тела и направлялось прямо на них. Свет становился все ярче и ярче, пока из маслянисто-желтого не превратился в ослепительно белый.
Их плоть стала розовой, затем пунцовой. Они пытались закрыть свои лица руками, но потом вскрикивали от ужаса, когда кожа на их ладонях покрывалась волдырями.
Каждый из них падал один за другим, извиваясь и крича, пока не переставал двигаться и не замирал неподвижно.
Один человек появился из ниоткуда, его уши не были закрыты, но он все еще держал арбалет, направленный прямо на нее.
— Прекратите свое гребаное пение! — прорычал он.
Кровь Гвин вскипела. — Прекрати целиться в меня из этого гребаного арбалета!
К ее удивлению, руки мужчины ослабли, арбалет упал на землю. Его челюсть сомкнулась и он задрожал, неподвижно застыв, наблюдая за приближением Гвин.
С оглушительным криком из нее вырвались жар и свет, испепелившие ее последнего врага.
Очнувшись от сна, Гвин не могла перестать задыхаться, когда ее осенило понимание.
Мужчины, затыкающие уши. Ткань, скрывающая свет из окна. Настойчивое требование не говорить и тем более не петь.
Они боялись, что Гвин — Поющая со Светом. Возможно, они не знакомы с терминологией, но они думают, что ее голос обладает силой и что она может контролировать свет.
