— Как ты могла?! — злобно шипел он так, что с трудом можно было разобрать слова. — Посмей теперь только хоть взглянуть на кого-то! Уничтожу и его, и тебя вместе с ним! А в твоих мыслях должен быть только я один, понятно?

— Милорд, вы же сами так хотели!

— Хотел? Теперь не хочу!

Колдун стремительно подошел к ней и грубо толкнул на широкое ложе.

— Снова любви захотела, да? — ярость в его глухом голосе бурлила через край. — Ты, кажется, забыла преподанный тебе урок? — с наигранной заботой спросил он, и губы его изогнулись в страшной усмешке. — Ничего, я могу напомнить. Мне известно средство, как излечить тебя от этой чумы. Круцио! — вскрикнул он.

Гримаса боли исказила лицо Беллатрисы, все тело изгибалось от муки, причиняемой ведьме ее же любимым заклятьем, изо рта вырывались сдерживаемые хрипы и стоны. Волдеморт с наслаждением смотрел на это зрелище, получая удовольствие уже не столько от чужой боли, сколько от лицезрения извивающейся как змея Беллатрисы. Чародейке все происходящее казалось нереальным ночным кошмаром, будто страшное чудовище похитило ее, унесло в свое логово, а теперь вот с упоением мучает, полностью держа в своей власти. Но ведь все так и обстояло на самом деле, все эти годы, что ведьма была рядом с Волдемортом. С того самого дня их первой встречи, когда черный маг расстроил ее брак с Креббом, тем самым полностью завладев девушкой, он непрерывно причинял ей боль, хотя и применял сейчас к ней Круциатус лишь второй раз в жизни. Наконец, Темный Лорд прекратил действие проклятья и, нависнув над полубесчувственной ведьмой, зашептал.

— Этого тебе не хватает? — колдун приник губами к шее. — Или, быть может, этого? — рот Волдеморта прошелся по плечам и груди. — Маг грубо целовал ее в тех местах, где недавно Беллатрисы касались губы Родольфуса, словно колдун желал стереть с кожи волшебницы эти чужие следы, оставляя при этом красноватые отметины от своих губ и местами от зубов. Между поцелуями из его рта вылетали грязные оскорбления, которые вряд ли доводилось слышать и распоследней девке из дешевого борделя.

— Ненавижу, гиппогриф тебя раздери! — выкрикнул он, наконец, таким тоном, каким часто произносят самое страстное и искреннее признание в любви.

— За что? — пролепетала обезумевшая от ужаса Белла. С одной стороны, ей казалось, что еще секунда, и повелитель применит смертельное проклятье, но в то же время какой-то внутренний голос говорил при этом, что она находится в полной безопасности.

— А за то, моя дорогая хищная дрянь, — шипел Темный Лорд, — что забыть тебя не в силах!

Казалось, маг произносил эти слова против своей воли, как будто их вытягивали из него клещами или сывороткой правды.

— Ты мой кошмар и наваждение. Самое чудесное наваждение!

Сердце Беллатрисы забилось от радости и одновременно от смятения, которое вызвали у нее слова Волдеморта, потому что и она сама испытывала к нему то же самое. И тут волшебница осмелела, в венах забурлила кровь и непонятно откуда взявшаяся злость, желание отомстить за то, что колдун только что с ней сотворил. Ведьма начала яростно вырываться, правда, безуспешно, при этом кусаясь и царапаясь как дикая кошка, и заметила на змееподобном лице своего повелителя выражение крайнего довольства. Длинные тонкие пальцы схватили ведьму за кудри, запрокинув ей голову, чуть не вырывая целые пряди. Однако вскоре хватка их ослабела, и Темный Лорд вытянулся рядом с Беллой, тесно прижавшись к ней, словно опасаясь, что она куда-то исчезнет.

— Теперь ты уже никуда от меня не денешься! — повелительно сказал маг, крепко обхватив ее за плечи. — И делить тебя я больше ни с кем не собираюсь.

Тело Беллатрисы ныло от боли, а голова разрывалась от противоречивых мыслей, которые метались в ее мозгу как взбесившиеся дикие скакуны. Темный Лорд не может ее забыть… Друг для друга они — непреодолимое наваждение… Они одержимы друг другом… Что же это, если не любовь? Но тут же запретила себе даже в мыслях произносить это слово, чтобы не ослушаться Волдеморта. Наконец, физическая и эмоциональная усталость, которую принес ей этот насыщенный столькими событиями день, взяла свое, сознание ведьмы затуманилось, и она провалилась в глубокий сон.

*

«Какой невероятный кошмар!» — подумала Беллатриса, едва только проснулась. — «Какой прекрасный кошмар!» — улыбнулась она. Однако, оглядев спальню, ведьма поняла, что находится вовсе не в комнате Родольфуса и даже не в поместье Малфоев, а в Слизерин-кэстле. На полу рядом с кроватью в большой хрустальной вазе стоял букет черных роз, источавших дурманящий горько-сладкий запах. Крупные перламутровые черные жемчужины, висевшие на цветах, отражали свет от висевших на потолке заколдованных золотых шаров и казались каплями слез. На прикроватном столике лежал небрежно брошенный золотой венец, излучающий свет. Кроме того, красные и синие отметины на теле вполне ясно свидетельствовали о том, что события вчерашнего вечера и последующей за ним ночи Беллатрисе не приснились. Место на широкой постели рядом с чародейкой не было пустым. Волдеморт еще спал, хотя солнце уже стояло высоко. Видимо, то, что произошло накануне с этими двоими, утомило не одну только ведьму. Но стоило ей только пошевелиться, как Темный Лорд тут же проснулся. Глаза его были черными и только слегка отдавали багрецом. Маг медленно провел длинным белым пальцем по губам и подбородку колдуньи.

— С добрым утром! — тихо прошелестел его голос. И, не дожидаясь, пока Белла, с недоумением воспринимающая эту ласку, скажет что-то в ответ, добавил. — У меня кое-что есть для тебя в качестве свадебного дара!

Говоря это, Волдеморт надел ведьме на голову венец, который уже был на ней во время церемонии в поместье Малфоев. Потом колдун взмахнул волшебной палочкой, и в руки к нему влетело средних размеров зеркальце, которое он и протянул Белле. С виду оно было простым, не инкрустировано ни одним драгоценным камнем, хотя ручка и круглая рама были сделаны из чистейшего хрусталя и украшены рельефными узорами.

— За эту невзрачную безделушку, я уверен, большинство дам на свете заложили бы душу, если бы только они узнали о магических свойствах зеркальца. Глядясь в него, женщина не старится, а красота ее прибавляется. — Волшебник погладил чародейку по щеке. — Неувядающая молодость и нетленная красота — младшие сестры вечности и бессмертия. — тихо добавил он. — О венце и зеркале мне в свое время поведал Долохов. Это два дара из трех, которые в волшебной России иногда называют дарами любви. Мне удалось выкупить их.

Беллатриса недоумевала, почему повелитель вдруг заговорил о любви, которую так презирает? Или просто решил рассказать об этих чудесных артефактах?

— Разве дары любви можно выкупить? — изумилась ведьма.

— Как видишь! — усмехнулся Темный Лорд. — Правда, по этой причине находятся немало волшебников, которые считают их ненастоящими, ложными дарами. Они, дескать, нужны лишь тем, кто не знает подлинной любви. Эти вещи один весьма состоятельный купец подарил двум своим дочерям, старшей и средней, которые хотели оставаться молодыми и красивыми, чтобы найти себе женихов.

— А что же было третьим даром?

— Это подарок для младшей дочери, алый цветок, краше которого, как утверждают, нет на всем белом свете. Его отец долго не мог найти, а когда нашел, то получил в подарок, а не за свою золотую казну. Получил от страшного чудовища, которое по легенде оказалось прекрасным принцем. Он и стал суженым для младшей дочери. Кое-кто считает этот цветок даром истинной любви.

— А его вы нашли, милорд? — ведьма была явно заинтригована, а Темный Лорд нахмурился.

— Я и не искал. К чему? Не думаю, что этот цветок чем-то лучше венца или зеркала! — надменно отвечал Волдеморт.

Беллатриса тем временем смотрелась в зеркальце, заметив, что мелкие морщинки стали исчезать.

— Вы правы, повелитель! — ведьма восхищенно взглянула на страшное змееподобное лицо и в красные свирепые глаза так, слово перед ней был писаный красавец. — Только вы умеете так угодить даме, милорд! — и поцеловала его в плоский уродливый нос.