Литмир - Электронная Библиотека

Однажды мама, задумчиво поглаживая свое девичье пальто, спустя годы уже изрядно поношенное и выцветшее, вздохнув и будто прощаясь, закрыла его в сундуке, где под «культурным» слоем всякого барахла уже давно были погребены и фетровые боты, отгулявшие свое и задохнувшиеся в запахе нафталина. Судьба даже в скромные планы моих родителей бесцеремонно вносила свои поправки. Случилось как-то так, что это мамино голубое пальто с лисой так и осталось самым теплым воспоминанием о какой-то недосягаемо счастливой, далекой, как мечта, благополучной жизни. Обремененные большим хозяйством, они не тяготились отсутствием красивой одежды, комфортно себя чувствуя в обычных фуфайках.

На ту пору сестренка с братом учились в Ново-Троицкой семилетке и жили там в интернате. Это обстоятельство как-то обязывало родителей одевать ребятишек поприличнее. И потому перед началом учебного года, придвинув скрипучий, невесть откуда появившийся в нашем доме венский стул, мама села за швейную машинку «Зингер», которая была единственным в доме предметом поклонения и гордости. Стояла в красном углу, потрясая своим роскошеством и множеством никелированных винтиков. Прикасаться к ней категорически было запрещено. А мне просто до боли в животе хотелось нажать на педальку и крутануть эту диковинную железную недотрогу.

О чем-то думая, склонившись, мама распарывала свою давнюю мечту из голубого сукна и долго что-то кроила и строчила на машинке. Через пару дней счастливая Раечка уже примеряла пальтишко, которое получилось очень недурно, и было почти незаметно, что сукно пришлось перелицевать. Она юлой крутилась и пританцовывала перед маленьким щербатым зеркалом. Ее темные глазенки, словно ягоды черемухи, светились от радости. Мама так бурно не проявляла себя, но, по всему, была тоже довольна.

Прошло еще несколько лет. Валерка уже заканчивал семилетку, а ваш покорный слуга один отмеривал известный маршрут до поселка Танха, где была начальная школа, по той же заезженной санями и лесовозами дороге, по которой ходили когда-то мой старший брат и сестренка, минуя отвал. Зная, в каких трудах достается родителям каждая копеечка, я никогда для себя ничего не просил. Бывало, мама глянет чуть оторопело, по-особенному на то, что когда-то называлось одеждой, останки которой каким-то чудом еще держались на моих острых плечах, откроет тот самый «ларец», где сверху всегда лежал огромный отрез серой и грубой ткани, купленный по редкому везению. Оттого, наверное, все одежды нашего детства особо не выбивались из этой сдержанной и столь «элегантной» гаммы. Сошьет мне вначале штаны, чтобы срам прикрыть, с одной помочью и здоровенной пуговицей, споротой со старого пальто покойного деда Петра, а к осени и рубаху. Вся эта красота колом стояла на мне и не позволяла даже пошевелиться, пока пару раз не промокну до нитки под дождем. Или, гоняя коров через брод, не упаду в воду во всей этой роскоши, чтобы немного отвяла.

За неделю отец починил мне сапожонки, но счастье привалило совсем с другой стороны. Мама осматривала то самое голубое перелицованное пальтишко Раечки, изношенное в хлам, и что-то снова прикидывала в своем уме. Никто не мог предположить, какие творческие открытия нас поджидают на этот раз. Потом, поставив перед собой, стала лепить на меня иголками блеклые куски старого сукна, подрезая местами и что-то удовлетворенно шепча. Наметив вчерне, она отхватила совсем истрепавшийся низ этого произведения. Судя по всему, новая модель уже намечалась, хотя, сами понимаете, не от кутюр. Брат и сестра втихую давились от смеха, не сколь от этого нелепого одеяния, сколько от того, что впервые видели меня покорного и унизительно обреченного, стоящего в этой дурацкой позе. Однако, я был совершенно убежден, что паясничают они от зависти. Все, на что невозможно было смотреть, мама старательно обшила кусочками еще оставшегося лисьего меха, и слегка укороченные рукава тоже не остались без украшения. Воротник был собран из множества почти облезлых частей, что было хорошо заметно. Полюбовавшись недолго, она стала примерять на меня эту, давно ушедшую в прошлое, свою историю.

Когда я подходил к поселку, собаки явно не оценили новой моды зимнего сезона 1950 года. Никто из них никогда ничего подобного не видел. Кстати, люди, изредка попадавшиеся на пути, тоже вели себя странновато. Серые просто захлебнулись от восторга, когда я побежал, тряся остатками маминой роскоши, предоставив реальную возможность несущейся своре хоть что-то оторвать от этой красоты. До школы я дотянул, но с большими потерями.

Игра мне начинала нравиться. Когда вокруг меня сбегались с поселка все собаки, я бросался бежать и, видя, как они радостно устремляются за мной, вдруг резко останавливался и начинал вращаться в таком фуэте! Да так, что мои лохмотья превращались в балетную пачку.

В этом драном зипуне я так и доходил до конца учебного года. К весне став намного короче, наконец, закончилась давняя история голубого пальто. А спустя много десятилетий, когда и мой собственный срок годности вышел, я с удивлением отмечаю, что эти моменты послевоенного существования нисколько не омрачают нашей памяти, а только еще более укрепляют убеждение, что это детство было по-настоящему счастливым.

А время, хитро улыбнувшись, ответило еще на один вопрос, что недостаток-то легче пережить, чем изобилие. Так-то.

Покров Пресвятой Богородицы

Домишко наш гнездился на отшибе поселка и, в случае чего, до людей просто не докричишься. Лютой зимой сорок четвертого, когда среди голодавших селян мы видели потухшие лица и глаза, – это гнетущее скорбное свидетельство войны, – мама к Новому году всякими правдами и неправдами ухитрилась-таки выходить поросенка. И этот варнак был уже в весьма солидной весовой категории. Секрета из того не делала, кормила с осени лебедой да кислицей. Случались и какие-то объедки с рабочей кухни.

Животинку за легкий нрав и известное отношение к немцам кто-то с улыбкой обозвал бюргером. Так и пристало. Толстенький бюргер жил вместе с нами, беззаботно похрюкивая в своем углу, наполняя половину дома всегда предсказуемым, но не самым изысканным ароматом.

А за частоколом двора мохнатая ночь уже поглощала собою всякую видимость, гасила звуки и окна затертого среди заснеженных гольцов человеческого обиталища. Где-то в неведомой стране немыслимо далеко был наш отец. И полыхала вой на. Его фронтовые письма-треугольники, изредка доходившие до нас, потрясали всякое воображение, вселяя абсолютную уверенность, что это он, наш отец, один на поле боя сражается с полчищами врагов все эти годы, месяцы, дни до неизбежной Победы.

К вечеру, мал мала меньше, мы уже соловые, валясь от голода и усталости, сидели рядком на лавке. Мама, тихонько напевая, что-то собирала на стол. С тремя детьми надо было как-то выживать. Но оказалось, что выживать хотелось не только нам… Снаружи вдруг резко и зло постучали, и тут же настойчивый звук повторился. Страх, диковато метнувшись в доме, застрял по углам. Мама, почувствовав недоброе, быстро привернула фитиль, кивком указала нам укрыться в другой комнате, приложив палец к губам, проводила взглядом. Пока мы тихо гуськом исчезали за занавеской, в дверь уже били ногами, а в морозном воздухе остекленело висла смрадная мужская брань. Наши маленькие сердца, замирая, так гулко колотились в грудных клетках, и мы боялись, что там, за дверями, их могут услышать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

6
{"b":"786684","o":1}