Лили поджала губы.

— И почему вы тогда это делаете, профессор Снейп-сэ-эр?

Несколько секунд зельевар действительно обдумывал этот вопрос, но потом покачал головой, видимо, так и не придя к логичным выводам.

— Не знаю, мисс Эванс. Но мне кажется, что это будет верным решением.

Он толкнул дверь, и Лили почти услышала, как неохотно, со скрипом прогибаются нити волшбы, призванные следить и отваживать посторонних. Девочка поднырнула Снейпу под руку, точно зная, куда ей нужно идти. Двигалась она так тихо, что обычный шаг профессора Снейпа, который не слышал даже Флитвик, мог бы показаться резким и шумным.

Снейп проследовал за Лили, что, подобно ищейке, кинулась к своей цели. Как девочка выбрала среди десятка ширм нужную, Северус не знал, да и не хотел знать. По пути он накинул на больничное крыло сеть сонных чар, укрепляя дневную дрёму уставших колдомедиков.

— Эй-эй, Эванс, спишь?

Зельевар зашёл за ширму и аккуратно задвинул её за собой. Некоторое время он не решался повернуться, не уверенный, что имеет право на то, чтобы смотреть за фактическим воссоединением брата и сестры.

— Эванс, хватить спать, — недовольно фыркнула Лили. Тихонько скрипнули пружины матраца, когда она села рядом с братом.

Снейп повернулся. Вздохнул. Устало потёр глаза.

Брат Лили Эванс выглядел, точно несвежий труп, который зачем-то выкопали из земли. Кожа была непонятного желто-синего оттенка, местами оплывшая и бугрившаяся; на теле раскинулись то ли синие, то ли серые синяки; на заплывших глазах мелко вздрагивали ресницы, а приоткрытый рот оголял пожелтевшие ровные зубы. К телу мальчишки было подключено такое ошеломляющее количество различных приборов, что Снейп не мог бы их даже подсчитать, и благодаря их работе грудь мальчишки тяжело вздымалась при каждом вдохе.

Чуть скривившись от тошнотворно-сладковатого запаха, Северус уставился на руки Эванса, на длинные пальцы с тёмно-серыми ногтями, отслаивающимися и почти не крепящимися к гнилому мясу. На запястьях расцветали непонятные язвы со вскинувшимися, будто бурлящими краями.

И рядом со всем этим великолепием сидела беззаботная Лили Эванс, болтающая ногами и столь спокойная, будто видела подобную картину ежедневно. Девочка похлопала брата по руке, угодив как раз в одну из язв и испачкав ладонь в мгновенно хлынувшей грязной слизи из раны.

— Фу. Ты опять запустил свои синяки, Эванс, — сообщила Лили брату, брезгливо вытирая руку о простынь. — Кто с тобой так-то?

Вскочив на ноги, она бесцеремонно откинула покрывало, и Северусу вновь пришлось прикрыть глаза, чтобы удержаться от брезгливой гримасы. Тело мальчишки выглядело в тысячи раз хуже, и Снейп мог бы поклясться, что кое-где мясо даже начало отслаиваться от костей.

На левой ноге Эванса не хватало большого куска, будто кто-то очень большой, — будем откровенны, Северус знал, кто именно, — отхватил половину икры. От рваной раны расползались чёрные нити-вены, и Снейп задался вопросом: а почему никто не перевязал ранение? Хотя, тут уж непонятно, что начинать лечить и откуда начинать перевязывать

— М. Ясно, — Лили укрыла брата покрывалом и снова села на его кровать.

— Мисс Эванс, нам стоит идти.

— Да, сейчас. Сейчас, мне только надо вспомнить…

— Что именно?

— Считалочку.

— Мисс Эванс!

Лили посмотрела на профессора, приподняв брови.

— Но это важно! Как там было-то…

Снейп тяжело вздохнул и устало потёр глаза. Считалочка, в самом деле?

— Что эта… считалка должна сделать?

— Оживить брата, естественно, — уверенно заявила.

— Оживить. Ну конечно.

На самом деле, ничего удивительно в «считалочке» Снейп не видел. Ещё рунические висы были сложены в стихах, и при этом отлично работали уже не первое столетие. Да и магические катрены, песни, стихи использовались повсеместно при проведении самых разнообразных ритуалов.

Ведь что такое стих? Обращение ко вселенной, к магии ради исполнения желания мага. А ещё древние знали, что стихотворная форма гармонизирует это обращение, и его услышат с большей вероятностью.

— Как же там, — почти плача прошептала Лили.

— Раз-два-три, — подсказал Снейп. — Обычно считалки начинаются так.

— Раз-два-три… точно, точно! Раз-два-три-четыре-пять, — зачастила Эванс, будто боясь, что Снейп насильно выволочет её из больничного крыла, —

Прекращай скорее спать,

Сны уводят за собой

Душу, страсть и мой покой.

Пять-четыре-три-два-раз,

Хватит спать, вот мой приказ.

Девочка замерла, внимательно вглядываясь в лицо брата. Северус отчего-то тоже смотрел на заплывшие глаза и спутанные колтуны волос.

Ничего не происходило.

— Мисс Эванс, идём, — повторил Северус, чувствуя, как его чары медленно теряют силу.

— Да. Да, ладно, — Лили аккуратно пожала руку брата и вдруг замерла. На её губах расцвела полубезумная улыбка, счастливая и искренняя до тошноты. — Идём, конечно.

Они вышли из палаты, но наведённый сон не спадал с колдомедиков.

Стёкла в окнах звучно треснули, но остались на месте, не потеряв ни осколка. Волшебные светлячки замигали, испуганно взвизгнули магические артефакты, поддерживающие в Эвансе жизнь. Колдомедики завозились, но никак не могли скинуть с себя пелену сна — не хватало личной магической мощи.

Никому не хватило бы сил на это, если честно.

— Ну, ну, юный Мастер… как ты неаккуратно.

Ширма, закрывающая Эванса от остальных, отодвинулась. К кровати подошёл мужчина — спокойный, с белыми длинными волосами и невыразительным лицом. Он остановился около мальчика и небрежно потрепал того по красным волосам; одна из прядок с кусочком скальпа осталась у безликого в руках.

Эванс перестал дышать, но открыл мутные мёртвые глаза.

— Я говорил тебе, юный Мастер, что всё дело в магии… уйдёт она — уйдёшь и ты. Помнишь?

Эванс помнил. Сознание у него плыло, купалось в белой непроглядной мути, но воспоминания о каждой из встреч с безликим сверкали, как стеклянные осколки на солнце.

Это было на сороковой день после смерти мисс Оллсандей — он считал. И это был пятнадцатый день после того, как он немного… расслабился.

Пятнадцатый день после того, как он не захотел просыпаться. С каждой прожитой в небытие секундой, Эванс это чувствовал, возвращаться становилось тяжелее. Но у него просто не было ничего и никого, к кому бы он мог вернуться.

Не было смысла жизни. Зато оставалось любопытство, которое не давало окончательно раствориться в темноте вокруг: кто-то рядом с ним постоянно говорил.

Слов было не разобрать, слишком они звучали невнятно. Иногда ему удавалось услышать отдельные звуки, но в основном это был непонятный бубнёж. Говорила девочка не старше семи-восьми лет, очень звонкая и громкая. И говорила она действительно много.

— А ты всё не просыпаешься, — внезапно услышал он тогда грустный и монотонный голос. — Жаль.

Обычно девочка звучала весело, задорно, иногда ласково. Грустных ноток он никогда не слышал.

Перемена разбудила в нём… что-то. Ему стало не просто любопытно — ему стало интересно.

Чернота вокруг немного развеялась, и голос стал звучать ближе и чётче.

— Хочешь, я тебе стишок прочитаю? — спросила девочка. — Конечно хочешь, тебе наверняка скучно там, в темноте. Я сама стих придумала, как древний маг, я про них читала в книге. Слушай.

Он напряг слух и даже прищурился — вдруг поможет? Темноты становилось меньше.

— Раз, два, — и с этим его сердце вдруг сделало два рваных удара в такт, — это не только слова.

С удивлением он вдохнул большую порцию воздуха. Пахло медикаментами и крахмалом, и эти резкие запахи били по нему сильнее, чем когда-либо мог Вернон или дружки Дадли. Меж тем девочка продолжала:

— Три, четыре. Нет тебя в этом мире. Пять, шесть. Для тебя у нас весть. Семь, восемь, кхм — вдруг запнулась девочка, — Как наступит осень…

Вернулось зрение, оказавшееся донельзя скудным. Вокруг были только желтоватые стены, потолок, заляпанный чем-то, серый пододеяльник и потрескавшуюся рама окна. На кровати рядом с ним сидела, подтянув колени к подбородку, девочка, бывшая едва ли старше его самого.