- Нет.

  - Вот и славно, проговорил про себя Потоцкий, будет ошаленно разглядывать новенький вокзал, носиться, расспрашивать, потом бархат щупать в вагоне Варшавской железной дороги, забудет думать про дом. Новые впечатления перевесят. А дальше уж как-нибудь само образуется. Лгать я не хочу, но и резко признаваться тоже не выход. Поймет, что ради его же блага...

  Долгая дорога действительно увлекла мальчика. Он ничего больше не спрашивал, а только крутил головой. В поезде они заняли роскошное купе 1 класса. Когда к ним кто-нибудь заходил, Потоцкий разговаривал по-польски, давая понять, что этим поездом и в этом купе он ездит часто, и все кругом - его знакомые. Шуйский не понимал ни единой польской фразы, но не огорчался. Все казалось ему интересным путешествием, не обещающим ничего, кроме радости. В вагоне барышни и дамы поочередно тискали "паныча", угощали зефиром, дорогими шоколадными конфетами, вафлями.

  Магнат отвечал за него - "дзенькую, пани", уверяя, что перед ними - ангельски застенчивый мальчик. И впрямь он вел себя идеально, во все вглядываясь, всем улыбаясь.

  Наконец они сошли на небольшой станции, где Потоцкого уже ждал свой экипаж. В дороге молчали. Растилась поля, леса и поселки.

  - Чья это земля? - полюбопытствовал Шуйский.

  - Моя.

  Больше он ничего не спрашивал.

  ... - Нет! - отчаянно завизжал мальчик, нет! Мой отец не мог так поступить!

  Потоцкий неожиданно отпрянул, ожидая, что тот маленьким стремительным зверьком вцепится ему в голову, начнет царапаться или расколотит старинную вазу. Но Шуйский резко обернулся и выскочил из комнаты. Плакать побежал, с грустью, не ощутив никакого злорадства, подумал граф. - Пусть поплачет, что еще ему остается? Детские слезы забываются быстро.

  А он несся по заросшему изумрудному склону куда-то вниз, к тонкому ручью, надеясь там, в одиночестве и тишине, забыть свое горе. Упав горячим лицом в колючую осоку, несчастный проданный ребенок оказался в странном оцепенении, какое встречается лишь у помешанных. Он ничего не слышал, кроме биения сердца и шума в ушах, не заметил, что на кончик левого уха села большая синяя стрекоза с прозрачными крыльями, что совсем рядом, у самых ног, медленно переливается чистая холодная вода, а дальше поют молодые жабы. Юный Шуйский просто старался не думать о родителях, где-то глубоко в сердце держа, что отец его - человек полубезумный, злой, или не злой, но крайне черствый, везде о нем говорят дурно, а мать предпочла уехать, долго, очень долго не появляясь, и, наверное, совсем забыла о нем. Привыкнув ездить от родственников к родственникам, мальчик не поразился, попав сначала в карету магната, а после отправившись с ним на варшавском поезде в далекое имение. Его часто забирали из дома, ничего не объясняя и не позволяя спрашивать, сажали на тарантас. Графа Потоцкого Шуйский воспринял очередным дядей, коему его сплавил отец, как сплавлял на зиму тете Ане. Первые подозрения закрались только тогда, когда граф дал вышитый платочек: у Шуйских был другой герб. Но, наверное, то очень дальний родственник, из Польши, успокоил он себя.

  Оказалось, зря. Тихая легенда - отец отправил его погостить к загадочному, доселе незнакомому дяде, поправить здоровье и научиться польскому, а заодно латыни и французскому, без чего нельзя в гимназию, придуманная, греющая, умиротворяющая - разлетелась вдребезги.

  Ненавижу тебя, проклинаю всеми видами проклятий, кричал он, плача, добавляя услышанные от деревенских ребят слова, но слова кончились, а слезы оставались. Зачем вообще я в это верил? Зачем считал, будто я нужен отцу, что за его холодом скрываются хоть какое-то сочувствие и понимание?

  Зачем вообще я родился, убогий? Странно и жутко было слышать такие слова от мальчишки восьми с половиной. Даже сам он кожей ощущал, что это - не только его вопль, но вопль, взятый из трагической книги, вероятно, даже из истории былых Шуйских, в смутное время, когда везде таилось горе и смерти, а предательства свершались едва ль не ежедневно.

  - Может, не стоило ему говорить об этом? - воскликнул иезуит Франтишек, уже примеряясь к тяжкой участи воспитателя наследника.

  - Это неумышленно, сказал граф, мальчик целый день ходил вокруг меня и допытывался, на какое время я его увез. Боясь ранить, отмалчивался, потом брякнул нечто неискреннее, сам уже не помню, а он все понял, потребовал правду. Пришлось сказать. Лучше сразу, чем потом.

  - Кошке не рубят хвост в два приема - вставил иезуит.

  - Увы. Далеко он не убежит, не бойтесь. Вернется.

  - Посылали за ним?

  - Нет. Он должен побыть один.

  Шуйский плакал долго, но, какими бы изощренными не были его страдания, настало время вытереть слезы. Пока рыдал, около мальчика выстроились жабы. Они глядели на непрошенного гостя круглыми наивными глазами.

  Не взять ли в руки, подумал он, не погладить? От жаб вырастут бородавки, и тогда уж совсем никто меня, проданного, не полюбит. Мысль эта понравилась Шуйскому настолько, что он стал хватать жаб.

  Но жабы ему не дались - убежали в густую осоку.

  Все будут говорить обо мне, фантазировал он, продолжая мучение, вот, смотрите, идет проданный Шуйский. Никто не назовет меня по имени, а только так. Со мной никто не решится дружить. Я буду изгнанником. Изгоем.

  Прошатавшись еще немного, Шуйский приплелся.

  - Ну что, наплакался? Пойдем, покушаем. Голос звучал ласково, наверное, оттого что граф Потоцкий при всех своих недостатках - человек не самый плохой, долгие годы мечтавший о детях.

  - Пойдем - согласился Шуйский.

  За столом Потоцкий еще говорил с ним по-русски, но Марта, подавшая блюда, не понимала хозяина. Графу пришлось называть каждое слово дважды: сначала по-русски для мальчика, а затем по-польски для Марты.

  А ведь надо его учить, спохватился он, я не могу всегда вспоминать русский язык. Но и Шуйскому все польское, наверное, видится искаженной родной речью. Интересно, кузины не играли с ним в игру, где надо передергивать названия предметов и отгадывать? Ковер - это диван, люстра - зеркало, стул - кресло и тому подобное.