* * *
Сын, у которого отпуск по уходу за детьми[6], просыпается без десяти четыре, если день не задался, и в полпятого, если повезет. Младший, которому годик, обычно просыпается первым, иногда его удается занять на время, подсунув в кроватку книжку-малышку или мягкую игрушку, но терпения у него чаще всего хватает минут на пятнадцать, а потом он все равно просится на руки. Он поднимается на ноги в кроватке и указывает на дверь. Громко мычит. Выжимает из себя в подгузник утреннюю порцию какашек, и теперь в любой момент может случиться протечка. Когда папа наконец включает свет, младший начинает хохотать и пытается перевалиться через перегородку кроватки. Старшая, которой четыре, просыпается часов в пять, она выходит из своей комнаты всклокоченная и щурится спросонок. В руках у нее рожок, она до сих пор с ним не расстается, иногда папа уговаривает ее попить из стакана, пластиковой чашки или классной спортивной бутылки. Но дочка от всего отказывается. Ей нужен рожок.
– Да не приставай ты к ней, – говорит мама. – Это же ее последняя грудничковая вещица.
И папа не пристает. Но все же ему хочется, чтобы она перестала сосать рожок. И он говорит, что если везде таскать его с собой, то вполне вероятно, что когда ребята в садике увидят рожок, то начнут дразнить ее. Станут обзывать пеленашкой или лялечкой с соской или еще как-нибудь обидно, поэтому-то я и думаю, что тебе пора завязывать с рожком. Дочка глядит на него и передергивает плечиками.
– А мне-то что, – говорит она и затыкает рожок себе за пояс пижамных штанов как пистолет.
– Ясно тебе? – произносит мама, которая вышла из душа с мокрыми волосами и наливает себе кофе из кофеварки.
– Яблочко от яблоньки, – отвечает папа.
– Ну в этом-то отношении яблочко еще как далеко откатилось от папиной яблоньки, – отвечает жена.
Она смеется и быстро целует его в щеку.
– Буду дома часов в пять, – говорит она и допивает кофе, стоя на кухне, у мойки.
«Ты ни разу не возвращалась в пять», – думает он, но вслух ничего не говорит.
– Напиши, если надо что-то купить, – говорит она.
– Все нормально, – отвечает он. – Сам справлюсь.
Она направляется к метро, сумка у нее новая, прическа тоже, на ней пальто, перчатки, да и вообще вид у нее весьма профессиональный, когда она ускользает из дома в большой мир. А он остается в своем хаотичном кухонном мирке. На нем домашний халат, на плечо халата срыгнул младший, а старшая оставила отпечаток вымазанной кашей ладошки на кармане. Младший, которому годик, носится вокруг с ходунками и ревет от досады всякий раз, как застревает на ковре или в каком-нибудь углу. Старшая, которой четыре, хочет, чтобы папа пошел с ней в туалет, ей надо покакать, но смотреть на нее, пока она какает, нельзя, так что надо стоять рядом, но спиной к ней, потому что одной ей в туалете страшно. Младший, которому годик, вскарабкивается на диван и пытается стянуть со стены картину в раме. Старшая, которой четыре, хочет читать сказку, страшную, но не очень, чтобы младший, которому годик, побоялся ее слушать. Младший, которому годик, снова какает, старшая хочет посмотреть на какашки. Младший не может спокойно лежать на пеленальном столике, и папа просит старшую, которой четыре, принести младшему игрушку, она приносит игрушечного тролля с ярко-сиреневыми волосами. Папа говорит дочке «спасибо», младший глядит на тролля и скидывает его с пеленальника на пол, как глубинную бомбу, но пол оказывается совсем не полом, а унитазом с открытой крышкой, тролль пикирует прямо в унитаз, его шевелюра вытягивается в воде длинной полосой, тролль трупом лежит на воде лицом вниз, старшая сначала хохочет как ненормальная, потом заливается слезами, папа берет влажные салфетки и оттирает зеленовато-желтую жижу с рук, с белой непромокаемой простынки на столике, с попки младшего, потом надевает ему новый подгузник и пытается отвлечь, одновременно он утешает старшую и насаживает на правую руку полиэтиленовый пакет, чтобы выудить тролля из унитаза. Младший, которому годик, поднимается на ножки, держась за комод в прихожей, и ревет от восторга, потому что не упал. Старшая пытается помочь ему ходить, но вместо этого роняет. Младший, которому годик, рыдает. Старшая, которой четыре, хохочет. Младший кусает старшую за ногу. Старшая рыдает. Младший ретируется. Они находят его под столом в гостиной с двумя пластмассовыми бусинами во рту.
Папа относит младшего в комнату старшей. Всем пора одеваться. Старшая, которой четыре, хочет надеть шорты и футбольную майку. Папа объясняет, что уже зима, во всяком случае поздняя осень. Она хочет надеть шорты под штаны. Папа сдается. Младший, которому годик, снова уползает. Они находят его в спальне у прикроватного столика с острыми металлическими углами, ему уже удалось сковырнуть с одного пластиковую накладку, которая была там именно потому, что угол слишком острый. Старшая, которой четыре, хочет поиграть в Лего-дупло, только с папой, без младшего.
Все играют в Лего-дупло. Все, кроме младшего, который сидит в сторонке с чересчур довольным выражением лица, которое выдает, что он явно запихнул себе что-то в рот. Папа вытаскивает у него изо рта мамину ушную затычку. Младший, которому годик, начинает орать. Старшая, которой четыре, строит гараж. Младший сносит гараж. Старшая запускает в младшего мячиком. Младший решает, что это такая игра, берет мячик и приносит его старшей. Старшая прячет мячик.
Младший находит шину от Лего-машинки и запихивает себе в рот. Папа вытаскивает шину у него изо рта той же рукой, которую десять минут назад опускал в унитаз. Старшая, которой четыре, говорит, что ей надоело играть в Лего. Младший трет глаза. Папа смотрит на часы и понимает, что сможет сдать старшую в садик еще только через полтора часа. Он мечтает о том, чтобы время двигалось быстрее и чтобы в садике освободилось место для младшего. Иногда во время предзавтрака, который они едят как закуску перед завтраком, который старшая ест в садике, папа пытается поговорить со старшей на взрослые темы. Он достает газету и показывает ей фото филиппинского президента. Он объясняет, что значит беспорядки. Что гуманитарная помощь необходима людям, которые испытывают недостаток в еде. Старшая, которой четыре, кивает, судя по ее виду, она все поняла. Потом она говорит, что все, у кого на горле повязана веревка, – президенты. Папа согласен.
– Очень часто, если видишь в газете кого-то в галстуке, это президент или хотя бы политик, – говорит папа.
После предзавтрака они переодеваются, потому что испачкались. Потом играют в исследователей космоса, или в семейство тигров, или в полицейского и вора, или в поджигателя и пожарного, или в бегемотов, которые топочут ногами, чтобы показать всем, что разозлились и сейчас забодают. Потом он в последний раз меняет младшему подгузник, и им пора выходить в садик. Старшая, которой четыре, одевается сама, и все, что они делают, превращается в соревнование: кто первый наденет флиску, тот выиграл.
– Я победила! – кричит старшая.
Кто первый наденет комбинезон.
– Я опять победила! – кричит старшая.
Кто первый нажмет на кнопку лифта.
– Я точно самая быстрая на свете, – говорит старшая, и папа кивает, папа согласен, старшая действительно невероятно быстрая, ужасно сообразительная и молодец во всем, в чем только можно быть молодцом. И все же. Где-то глубоко внутри себя папа слышит шепоток: «Ну и черт с тобой. Ничего ты не лучшая во всем. Я бы мог одеться быстро-быстро, если бы только захотел. Я тебя в два счета уделаю, если только постараюсь. Я гораздо лучше тебя считаю в уме, потому что мне не надо складывать на пальцах три и два. Ах, ты знаешь все буквы и поэтому все от тебя в таком восторге? Да я их тоже знаю. Вообще все. Гораздо лучше, чем ты».
Они выходят из лифта, останавливаются погладить кота по имени Ельцин и катят коляску в горку вверх по улице мимо маленькой площади с фонтанчиком для птиц, вокруг нее разместились поликлиника, кафе, три парикмахерские, салон педикюра и дом престарелых. Младший, которому годик, трет глаза. Старшая, которой четыре, скачет впереди. «Просим вас надевать по две пары бахил», гласит табличка в раздевалке. Но папа никогда не надевает две пары, ему это кажется чрезмерным расточительством, во всяком случае, если на улице сухо. Он держит младшего на руках, здоровается с родителями, с которыми всегда здоровается, но никогда не заводит беседу. Старшая бежит в группу и оказывается там, как раз когда Леффе выкатывает тележку с завтраком. Вовремя он ее привел. Старшая, которой четыре, плюхается на стул между двумя одногруппниками и машет ему рукой в знак прощания. Папа спрашивает воспитателей, как у них дела. Здоровается с уборщиком. Потом становится за стеклянной дверью и комично высовывается из-за угла, чтобы старшая рассмеялась. Он делает так один раз. Второй. Третий. На четвертый дочь устает. Хотя папа, выглядывая, каждый раз корчит новую гримасу. Папа возвращается в раздевалку. Он хочет только одного: чтобы дочка посмотрела на него и подумала, что он прикольный. И чтобы ее друзья подумали, что он хороший папа. И родители друзей. И воспитатели. И уборщик. Он с трудом стаскивает с себя бахилы и по пути к коляске с полусонным младшим на руках размышляет о том, что это уже совсем клиника, раз он не может даже ребенка в садик сдать, не пытаясь кому-то что-то доказать, а это, в свою очередь, лишний раз говорит о том, что он не в себе, вышел из строя, в его жизни стряслось что-то такое, что могло бы объяснить, почему ему так нелегко даются дела, с которыми обычные люди справляются вообще не напрягаясь.