В гостиной, где их приняла хозяйка, Базаров принялся рассматривать альбомы: «Какой я смирненький стал», – подумал он. Аркадий говорил с Одинцовой о своей матери, которую знала мать Анны Сергеевны. Вскоре вошла девушки лет восемнадцати, смуглая, с несколько круглым, но приятным лицом – сестра Одинцовой Катя.

Анна Сергеевна поинтересовалась, не из приличия ли Базаров рассматривает картинки, на что он ответил, что виды Саксонской Швейцарии интересны ему с точки зрения геологической, а не художественной: «Рисунок наглядно представит мне то, что в книге изложено на целых десяти страницах».

На рассуждения Одинцовой, как он обходится без художественного вкуса, ведь вкус нужен, чтобы «уметь узнавать и изучать людей», Базаров усмехнулся: «… на это существует жизненный опыт… Все люди друг на друга похожи… Достаточно одного человеческого экземпляра, чтобы судить обо всех других. Люди, что деревья в лесу…». Одинцова продолжила беседу, и ему пришлось высказать свои взгляды: «Мы приблизительно знаем, от чего происходят телесные недуги, а нравственные болезни происходят от дурного воспитания… от безобразного состояния общества… Исправьте общество, и болезней не будет».

После чая, к которому вышла и старая тётушка, хотели пойти на прогулку, но начинался дождь. К тому же приехал ещё один гость – любитель карточной игры, и Базарову было предложено «сразиться в преферанс». Катя подошла к фортепиано, спросила у Аркадия, какую он любит музыку, и начала играть сонату Моцарта.

За ужином Анна Сергеевна опять заговорила о ботанике, заинтересовалась латинскими названиями полевых растений и предложила Базарову во время прогулки назвать их ей.

Каждый из приятелей по-разному оценили Одинцову: «…чудесная женщина…» – воскликнул Аркадий, «баба с мозгом» – откликнулся Базаров.

Анна Сергеевна тоже думала о своих гостях. Базаров ей понравился, с такими людьми она не встречалась, а ко всему новому «она была любопытна». Прочитав несколько страниц глупого французского романа, она заснула – «вся чистая и холодная, в чистом и душистом белье».

Утром она отправилась «ботанизировать» с Базаровым, а вернувшись, «рассеянно пожала Аркадию руку». Базаров, выражение лица которого не понравилось Аркадию, пробормотал «здравствуй», на что приятель подумал: «Разве мы не виделись сегодня?»

Семнадцатая глава. Приятели не заметили, как пролетели пятнадцать дней. Базарову не нравилась размеренная жизнь, но им с Аркадием жилось так легко у Одинцовой, потому что всё в её доме «катилось как по рельсам». Несмотря на то, что она «благоволила» Базарову, в нём росло раздражение. Аркадий, влюблённый в Анну Сергеевну, предавался унынию, но при этом сближался с Катей. Во время прогулок «обе парочки» расходились в разные стороны, и это «разъединение» сказалось на отношениях приятелей.

«Мучило и бесило» Базарова чувство, внушённое ему Одинцовой, ведь идеальную, романтическую любовь он считал «белибердой» и «дурью», но «с негодованием сознавал романтика в самом себе». Когда он сообщил, что скоро уедет к отцу, Одинцова побледнела.

Однажды Базаров встретил отцовского приказчика, бывшего своего дядьку Тимофеича. Из разговора с ним ему стало понятно, что дома его ждут.

Вечером того же дня в комнате Одинцовой перед раскрытым окном, в которое «глянула тёмная, мягкая ночь», Базаров говорил с ней о любви: «Вам хочется полюбить… а полюбить вы не можете: вот в чём ваше несчастье… Притом вы, может быть, слишком требовательны…». Из гостиной доносились звуки музыки. Базаров поднялся, но она остановила его: «Он … вдруг приблизился к ней, торопливо сказал «прощайте», стиснул ей руку так, что она чуть не вскрикнула, и вышел вон».

Восемнадцатая глава. На следующий день после чая Одинцова пригласила Базарова к себе в комнату. Ей хотелось возобновить вчерашний разговор.

– Послушайте, я давно хотела объясниться с вами… вы человек не из числа обыкновенных… К чему вы себя готовите? Какая будущность вас ожидает?.. Словом, кто вы, что вы?

– Я уже докладывал вам, что я будущий уездный лекарь…

– Вы – с вашим самолюбием… я понимаю ваше нежелание говорить о будущей вашей деятельности; но… что в вас теперь происходит…»

Она говорила о том, что они «сошлись недаром», что будут друзьями, что его сдержанность исчезнет…

Он объяснил причину своей «сдержанности»: «Так знайте же, что я люблю вас глупо, безумно… Вот чего вы добились». «Он задыхался: всё тело его видимо трепетало… это страсть в нём билась, сильная и тяжёлая, – страсть, похожая на злобу… Одинцовой стало и страшно и жалко его».

А когда он обнял её, она освободилась из его объятий и отошла в далёкий угол: «Вы меня не поняли, – прошептала она с торопливым испугом… Базаров закусил губы и вышел».

Анна Сергеевна думала о произошедшем и пришла к выводу, что «виновата», и, увидев себя в зеркале, решила: «… Нет… бог знает, куда бы это повело… спокойствие всё-таки лучше всего на свете».

«… она заставила себя дойти до известной черты, заставила себя заглянуть за неё – и увидела за ней даже не бездну, а пустоту… или безобразие».

Девятнадцатая глава. После обеда, когда они вышли в сад, Базаров извинился за случившееся, Одинцова ответила, что «не сердится, но огорчена». На «дерзкий» его вопрос «Ведь вы… не любите меня и не полюбите никогда?», она не ответила, подумав, что боится «этого человека». Из затруднения всех вывел Ситников, приехавший неожиданно, без приглашения, но с ним стало «как-то проще».

Вечером Базаров сообщил Аркадию, что завтра уезжает «к батьке», и тот тоже решил вернуться домой. Он размышлял о том, что произошло у Базарова с Анной Сергеевной, пожалел, что расстаётся с Катей, а потом громко промолви: «Какого чёрта этот глупец Ситников пожаловал?»

«– …Ситниковы нам необходимы… Не богам же, в самом деле, горшки обжигать!..

…и тут только открылась (Аркадию) вся бездонная пропасть базаровского самолюбия:

– …То есть – ты бог, а олух уж не я ли?»

На следующий день они покидали Никольское, однако Аркадий решил ехать не домой, а к Базарову. В пути он попросил у Аркадия сигарку, но она показалась ему «не вкусна»: «Расклеилась машина». Он говорит о том, что они «очень глупо себя вели», что «лучше камни бить на мостовой, чем позволить женщине завладеть хотя бы кончиком пальца… Мужчине некогда заниматься такими пустяками…».

Двадцать пять вёрст показались Аркадию за целых пятьдесят. Наконец показалась небольшая деревушка, где жили родители Базарова, и вскоре он увидел отца: «Как он, однако, поседел, бедняга!»

Двадцатая глава. На крылечке господского домика стоял «высокий, худощавый человек, одетый в старый военный сюртук». Он обнял сына, когда «раздался трепещущий женский голос» и на пороге показалась старушка в белом чепце и короткой пёстрой кофточке. Она обнимала сына и «смотрела на него какими-то блаженными глазами». У Василия Ивановича «дёргало губы и подбородок». Арина Власьевна, три года не видевшая сына, отправилась хлопотать на кухню. Василий Иванович пригласил «господ» в свой кабинет, а сам побежал распорядиться о приготовлении комнаты для гостя. «Презабавный старикашка и добрейший… Такой же чудак, как и твой, только в другом роде», – сказал Базаров.

Аркадий выяснил, что «имение» принадлежит его матери, а душ у родителей всего пятнадцать. «И все двадцать две», – уточнил Тимофеич. Вернулся Василий Иванович, заговорил о делах в хозяйстве, о том, что старается «не отстать от века», несмотря на то, что он всего лишь «отставной лекарь»: «Я у вашего дедушки в бригаде служил… у Жуковского пульс щупал! Тех-то, в южной армии, по четырнадцатому… всех знал наперечёт», – обратился он к Аркадию. Беседа продолжалась около часа.

За обильным обедом Арина Власьевна опять «всплакнула», она не сводила глаз с сына и всё вздыхала. Василий Иванович рассуждал о политике, после обеда повёл всех в сад, «для того чтобы полюбоваться красотою вечера». Заметив, что Базаров зевает, предложил отправиться «в объятия к Морфею». Ему хотелось поговорить с сыном, но Базаров отослал его, сказав, что хочет спать. Но сам не заснул до утра: «Широко раскрыв глаза, он злобно глядел в темноту: воспоминания детства не имели власти над ним, да к тому ж он ещё не успел отделаться от последних горьких впечатлений».